Главная Публикации Монографии С.Г. Тер-Минасова «Война и мир языков и культур» Глава №6

Глава №6

Интересная статья? Поделись ей

< Предыдущая страница | Следующая страница >

Глава VI.

Союз нерушимый языков и культур. Враг не пройдет. 

 

 

Мысль изреченная есть ложь.

Ф.И. Тютчев

 

  1. ОЧЕВИДНЫЕ КУЛЬТУРНО-ЯЗЫКОВЫЕ ТРУДНОСТИ.

Безэквивалентная лексика.

Самая яркая иллюстрация разницы миров, отраженных разными языками, принадлежащими разным народам – это так называемая б е з э к в и в а л е н т н а я л е к с и к а.

Действительно, различия в реальном мире, окружающем разные народы, приводят к образованию в каждом языке некоторого слоя лексики, обозначающего предметы и явления действительности, специфические только для данной языковой общности и поэтому не имеющие эквивалентов в других языках. Иностранец, изучающий русский язык, не поймет значения таких слов, как самовар, большевик, матрешка, если в его жизненном опыте нет стоящих за ними предметов или явлений. И русский человек, встретив слово мачете, заимствованное из испанского языка, не поймет его значения без специальных разъяснений, так как в России нет ни сахарного тростника, ни, соответственно, ножей для его рубки.

Перевод безэквивалентной лексики представляет определенные трудности. Один из наиболее распространенных его видов – заимствование с комментариями в форме внутреннего перевода.

Грубые, нелепые ошибки часто связаны с переводом слов, которые обозначают предметы или явления, неизвестные носителям языка перевода, отсутствующие в их социокультурном опыте.

Так, вопрос о шоколадке «Марс» What is Mars really like? российские студенты 60х годов переводили как «Есть ли жизнь на Марсе?», поскольку конфеты с таким названием тогда не существовали ( из материалов проф. Л.В. Полубиченко).

В американском фильме девушка предлагает герою на завтрак кукурузные хлопья: Cereals? Переводчик говорит Сюрреализм, и девушка насыпает хлопья в тарелку. 15 лет назад, когда этот фильм показывали по нашему телевидению, в нашей жизни не было хлопьев на завтрак.

Boxing day переводится иногда как день бокса, поскольку в нашей культуре нет представления о следующем дне после Рождества, когда открывают коробки с подарками.

В американском английском много слов и выражений из терминологии бейсбола, который в нашей стране практически не известен, что создает трудности в общении с американцами.

К безэквивалентной лексике следует отнести национальные фразеологизмы, крылатые выражения, литературные аллегории.

Словацкий русист Йозеф Сипко из Прешовского университета сетовал в своем докладе на конгрессе МАПРЯЛ в Братиславе, что аллюзии и реминисценции, широко используемые сейчас (часто в деформированном виде) в газетных заголовках (такие, как «Ты все пела…», «А вы, друзья, как ни садитесь, все в диссиденты не годитесь» и т.п.) при переводе на словацкий язык умирают.[1]

Такие английские выражения, как фразеологизм keep your fingers crossed, связанные с отсутствием в русской культуре обычая скрещивать средний и указательный палец на руке, чтобы пожелать кому-то успеха, также могут быть отнесены к безэквивалентным, поскольку у нас такого обычая не существует. Нет реалии – нет словарного выражения.

 

II. СКРЫТЫЕ СОЦИОКУЛЬТУРНЫЕ-ЯЗЫКОВЫЕ ТРУДНОСТИ.

Итак, за словами разных языков – разные миры. Слова – это вуаль над реальной жизнью, это некая паутина, занавес. Главная задача пользующегося иностранным языком – не забыть заглянуть за вуаль, за занавес слов, понять куда, в какую внеязыковую реальность ведут тропинки значений слов.

Особенно ярко это проявляется в практике перевода. Переводчик переводит не слова, он должен «перевести» миры, слить их. Никогда миры не подходят так близко друг к другу, никогда они не связаны так тесно, как при переводе.

И стоит в этой связи привести слова замечательного русского лингвиста академика О.Н. Трубачева, так определившего свою задачу перевода этимологического словаря Макса Фасмера с немецкого на русский (160 печатных листов!): «Доставляло истинное удовольствие переодевать труд Фасмера по-русски. Задача понималась так, что нужно было не только перевести немецкие партии текста (читай – слова С.Т.), но и привести все целое в соответствие с современным русским советским узусом (культурно-языковой контекст…) [выделено мной С.Т.]

  1. 1. Обманчивая эквивалентность.

Итак, процесс общения на разных языках, сложнейший творческий процесс соединения разных миров, культур, менталитетов, нельзя свести к изучению грамматики и значений слов с целью замены слов одного языка на «эквивалентные» по значению слова другого языка.

Слово «эквивалентные» приходится ставить в кавычки, поскольку слова могут быть эквивалентны при условии эквивалентности миров, связанных с ними через значение слов. Но миры очень различны (внешние, окружающие человека, и – особенно! – внутренние, то есть взгляды разных народов на мир), различно мировоззрение, различен образ жизни,  различны картины, созданные разными языками. Таким образом, вопрос об эквивалентности сомнителен и условен.

Соответственно, мы подходим к самому трудному препятствию, к объединенным оборонным усилиям языка и культуры; к необходимости преодолеть уже не один барьер – языковой, но два, слившиеся воедино: языковой и культурный.

Это препятствие – обманчиво эквивалентные слова разных языков. Их обманчивость глубоко спрятана и заключается в том, что они принадлежат к разным, далеко не эквивалентным мирам, речевым коллективам и их культурам.

Возьмем, к примеру, английское слово home и его русский эквивалент дом. Как известно, семантика русского слова дом включает два английских слова home и house. Home (в отличие от houseдом как жилище, постройка) обозначает дом как домашний очаг, семья (известный пример, объясняющий разницу: they have a beautiful house but it doesnt feel like home – у них прекрасный дом, но чувствуешь себя там как-то неуютно. (Elizabeth Wilson. The Modern Russian Dictionary for English Speakers. Pergamon Press, 1981). Или популярная в Британии реклама вещей для дома: make your house a home. (что-то вроде: сделайте Ваш дом уютным). В обоих языках много поговорок и пословиц, воспевающих родной дом: home, sweet home; East or West home is best; в гостях хорошо, а дома лучше; дома и стены помогают.

Однако в плане культурном отношение к дому/home у русских и американцев различное. Русские – домоседы, для них родной дом – это место, где родился и вырос, или там где живешь долго, создал семейный очаг, пустил корни.  Для американцев же характерна быстрая и частая смена «домов»: они переезжают с места на место много раз в течение жизни, и это нормально для их образа жизни.

Разумеется, русские тоже переезжают – в силу обстоятельств, но отношение и к дому, и к разлуке с ним совершенно иное.

У англичан понятие родного дома, как и у русских, одна из главных жизненных ценностей, но они не так сентиментальны в отношении дома и не так к нему привязаны.

Брюс Монк, 9 лет преподававший в Московском Университете от Британского Совета, говорил нам: «Мы любим Англию, но мы можем годами путешествовать или жить и работать за границей и не страдать по поводу «разлуки с родным домом», а ваши люди, поехав в Англию на трехнедельные языковые курсы, через две недели начинают «скучать по дому». После России Брюс, блестящий преподаватель английского языка и автор школьного учебника Happy English, уехал преподавать в Японию, где работает уже тринадцатый год…

Таким образом, значения слов home и дом совпадают в том смысле, что они соотносятся с одним и тем же кусочком реальности, но культурно детерминированные понятия (концепты) того, что стоит за «вуалью слов» – различны по ряду признаков.

Итак, если принять во внимание все факторы – включая экстралингвистические, внеязыковые, лежащие за пределами языка, – определяющие реальное функционирование единиц языка в речи, то оказывается, что все (или почти все) языковые единицы социокультурно обусловлены. Иными словами, они принадлежат к определенной социокультурной общности в определенное время и в определенном месте, отражают и формируют культуру и общественное устройство этой общности и поэтому наделены специфическими, присущими данной культуре и данному обществу оттенками значений, коннотациями и особенностями речеупотребления.

Это положение подрывает идею эквивалентности языковых единиц и раскрывает огромные скрытые трудности общения на разных языках.

И снова подтверждается мысль о том, что самые коварные обманы, ловушки, и западни языка связаны именно с понятием значения слова.

Наиболее известное определение значения слова – это соотношение звукового (в устной речи) или графического (в речи письменной) комплекса с предметом или явлением реальности. Иными словами, значение, как уже говорилось, - это ниточка, связывающая мир языка с реальным миром. Или тропинка, ведущая из мира языка в реальный мир. И к миру реальности и, наоборот, к миру языка эта тропинка ведет не прямо, а через «засаду» из мышления, где живут обусловленные и стреноженные культурой представления и понятия о предметах и явлениях реальности. Эта засада может изменить посланную информацию, добавив / отняв оттенки, коннотации, обусловленные культурой данного народа. У каждого языка – своя засада, своя культура, свое видение мира. Поэтому значение как бы одно, то есть соотносятся слова разных языков с одним и тем же предметом реальности, но разница культур изменила ход тропинки,  окрасила в другие цвета (иногда противоположные), подготовила еще одну яму – западню для пытающихся договориться.

Ситуация с понятием значения слова еще более осложняется, если принять во внимание особенности не только общенациональной культуры в представлениях о «предметах мысли» (things meant), к которым ведут тропинки значений, делающие на этом пути общую для всего народа, пользующегося данным языком как средством общения, зигзаг,  извилину или яму-западню для иностранцев, пытающихся вторгнуться в язык и мир этого народа, но и особенности индивидуального представления об этих предметах или явлениях реального мира. Это – еще один зигзаг, еще одна извилина, но в этом случае это яма, скрытая не только от «чужих», но и от «своих» тоже, поскольку речь идет об индивидуальных оттенках значения, индивидуальных особенностях вúдения мира.

Значение слова, так же как и культура, сочетает коллективное, национальное обусловленное (навязанное) языком представление о реальном мире с индивидуальным, личным, обусловленным (назязанным) социокультурным опытом опытом отдельного человека.

Следующая ниже цитата отлично раскрывает и иллюстрирует это положение.[2]

«Многие считают, что смысл слова «значение» очевиден. Можно сказать, например, что слово «табуретка» означает стул без спинки, т.е. это слово символизирует разновидность мебели. Подобное соответствие требует отельного исследования. Действительно, каким образом слово ассоциируется с предметом?

Что происходит, когда вы смотрите на табуретку? Невидимые волны, отраженные от предмета, воздействуют на зрение и вызывают появление электрических сигналов, поступающих в мозг по нервным волокнам. И то, что мы обладаем способностью видеть, является результатом функционирования не глаза, а мозга. Если оптический нерв будет оборван, то глаз становится абсолютно бесполезным. Мы «видим» нашим мозгом всего лишь часть образа реальной «физической» табуретки, и при этом весьма субъективную часть. Люди, которые создавали наш язык, не знали этого. Они «верили в то, что видели», и глаз для них был важнейшим инструментом восприятия окружающего. О том, чего глаз не мог видеть, можно было только догадываться. Но сегодня вы уже знаете, что даже самое острое зрение не способно дать информацию ни о структуре клетки, ни о пространственном расположении и движении частиц, из которых эта клетка состоит. Что еще останется «за кадром», зависит и от остроты зрения, и от ваших знаний об окружающем мире (подчеркнуто мной – С.Т.).

Примечание переводчиков.

Знаменитый испанский философ Ортега-и-Гассет в эссе «Мысли о романе» так пишет об этом: «…знание, определение предмета – всего-навсего ряд понятий, а понятие, в свою очередь, только умственная отсылка к предмету. Понятие «красный» не содержит ничего красного; это движение мысли по направлению к цвету, который так называется, т.е. его знак, указание на него».

Представьте себе, что плотник и машинистка (у каждого стопроцентное зрение), находясь в кафе, разглядывают табуретку. Плотник обращает внимание на структуру дерева и на то, каким образом перекладина соединена с ножками. Машинистка же совсем не обращает внимаю на эти детали, но она увидит заусеницу, которая может повредить ее колготки и которую плотник вообще не заметит. Оба человека видели табуретку целиком, но заметили только отдельные детали. Можно сказать, что некоторые детали им «не удалось зафиксировать».

… Даже простой акт рассматривания предметов совсем не прост – включается вторая сигнальная система человека, которая неизбежно влияет на формирующуюся мысленную картину. Так как действие второй сигнальной системы зависит от предыдущего личностного опыта человека, то именно поэтому плотник и машинистка видят табуретку по-разному.

Предмет, который видит машинистка, по крайней мере, слегка отличается от того, который видит плотник, потому что ее органы чувств и ее предыдущий опыт также отличны. В действительности наши нервные системы имеют и сходства, и различия. И, если прошлый опыт разных людей также имеет сходство, то они могут различать предметы, которые практически одинаковы. Но даже два «одинаковых» человека не увидят абсолютно одинаковых предметов».

Если два человека не могут видеть одно и то же одинаково, то что же говорить о целых народах?! Значит, изучая чужой язык, вторгаясь в чужой мир, нужно суметь «увидеть» не только новые, неизвестные («безэквивалентные») предметы и явления, но и – самое трудное! – «старые», «знакомые», нужно суметь понять и увидеть эти извилины и ямы-ловушки, какими бы нелепыми, чуждыми, странными и страшными они не казались. И все это так очевидно и так невероятно…

Попробуем увидеть эти нюансы, оттенки, коннотации значений слов, обусловленные общенациональным социокультурным опытом.

Понятно, что внеязыковые, социокультурные трудности, мешающие общению на разных языках, связаны, в первую очередь, с социокультурными коннотациями слов. Поскольку это самое мощное тайное оружие языка и культуры, на нем следует остановиться подробнее.

2. Социокультурные коннотации.

Имеются в виду те дополнительные оттенки значений слова, которые обусловлены особенностями культуры (культурные коннотации) и общественной жизни (идеологические, политические коннотации).

Яркий пример наличия социокультурных коннотаций представляют названия животных (зоонимы).

Хорошо известно, что в разных языках и в разных культурах названия одних и тех же животных (то есть эквивалентные по номинативному значению) имеют разные коннотации, то есть их черты и свойства оцениваются по-разному.

Так, в русском языке собака имеет обычно положительные коннотации и символизирует преданность, трудолюбие, доброту (предан, как собака, собака друг человека), в то время как в китайской речевой практике образ собаки всегда отрицательный. Заяц ассоциируется в русском языке и культуре с трусостью, а в китайском – с хитростью. Русская рыбка – добрая и могущественная, помогает героям сказок, а китайская – олицетворение глупости. Русские баран и козел – упрямые и глупые, а китайские – беззащитные, жалкие.

Казалось бы, все очень просто и понятно, но это – конфликт, война языков и культур, это ловушка, в которую попались недавно самые сильные мира сего. Во время встречи Президента России и Премьер-министра Великобритании в Петербурге в марте 2000 года В.В. Путин возмущенно сказал Тони Блэру об оскорблениях, наносимых россиянам чеченцами, и привел в качестве примера плакат, обнаруженный в чеченском лагере: «Над нами Аллах, под нами козлы». Действительно, в современном русском языке «козел» - очень распространенное грубое ругательство.

Ситуацию «смягчил» переводчик: «Above us is Allah, under us are goats». Но в английском языке слово goat – нейтрально, (оно имеет только устаревшее значение любвеобильный мужчина), поэтому в английском варианте чеченцы никого не оскорбляли, а просто, живя высоко в горах, романтически констатировали, что над ними Аллах, а под ними – горные козлы. Произошел сбой  коммуникации, что всегда опасно на столь высоком уровне общения.

В современном русском языке функционирование слова козёл в применении к человеку характеризуется именно этими свойствами: широким распространением и частотной употребительностью, с одной стороны, и грубостью, вызывающей самую негативную реакцию, что можно проиллюстрировать двумя фактами из жизни современной России.

1. Широко известный анекдот.

Приходит муж домой и говорит жене: Напрасно новых русских ругают за грубость и бескультурие. Я сегодня переходил улицу, а водитель «мерседеса» крикнул мне из окна машины – уважительно так, на «Вы» и по фамилии: «Для Вас, Козлов, подземные переходы построили».

2. Заметка Андрея Гречанника (в газете «Комсомольская правда» 25 июля, 2007г.) под заголовком «Чиновника оштрафовали на 42 тысячи рублей ЗА РУГАНЬ на подчиненного» о решении суда по вопросу о наказании начальника, обозвавшего сотрудника козлом.

Мировой суд рассмотрел дело главы Калманского района Александра Перная и постановил: виноват! Виноват в оскорблении представителя власти. Значит, должен платить.

Так завершилось во всех смыслах громкое дело на Алтае, начало которому было положено еще 1 декабря прошлого года. Если верить протоколам прокуратуры, тогда Александр Пернай на общерайонной планерке, видимо, желая оценить работу одного из своих подчиненных, а может быть, даже простимулировать ее, назвал главу Калманского сельсовета Владимира Никифорова «одним из сельскохозяйственных животных, имя которого носит явно оскорбительный оттенок» (подчеркнуто мной – С.Т.)

На совещании присутствовали около 50 человек – руководители почти всех служб района, директора школ, сельских администраций. Выругался Пернай нецензурно, так сказать, по-мужицки. Сельский глава оскорбления не стерпел и подал заявление в прокуратуру.

…Суд поддержал Никифорова. Его обидчика осудили. Помимо штрафа в 20 тысяч рублей, с него взыскали судебные издержки в размере 7200 рублей и 15 тысяч рублей компенсации морального вреда. Итого 42 тысячи!

Как именно обозвали пострадавшего, у читателя не вызвало сомнений, тем более что газета не поленилась и задала вопрос видным деятелям России «А вы как сотрудников стимулируете на хорошую работу?» Приведу только один ответ – Евгения Ясина, научного руководителя Высшей школы экономики: «Стараюсь всем хорошо платить и поддерживать в коллективе «семейную» атмосферу. А «козлами» - даже публично – называю тех, кто у меня, слава богу, не работает».

А вот пример «конфликта» зоонимов (названий животных) на очень «низком» уровне. Маленький мальчик кричал на обидевшего его англоязычного мальчика You are a puppy!, «обзывал» его щенком, но английский puppy либо нейтрально, либо имеет ласкательный оттенок, и ссора улеглась. (рассказала Ю. Собещанская).

Интересные наблюдения из той же сферы зоонимов приводит Марина Лапшина. И снова – ласточка. На этот раз – русская. Так получилось, что из известных в России птиц, пожалуй, самые нежные, трогательные чувства вызывает именно она. Подтверждением служит переносное значение слова ласточка в русском языке: это может быть ласкательное, приветливое обращение к близкой женщине, ребенку. О том, что образ ласточки важен для мировосприятия русского человека, говорит большое количество русских пословиц и поговорок с образом ласточки, а, как известно, этот пласт языка фиксирует многовековой опыт жизни народа, наблюдения, оценки, согласующиеся с образом жизни и мыслями множества людей.

Вот лишь некоторые примеры из «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И. Даля: Кто при первой ласточке умоется молоком, белым будет; Гнездо ласточки разорять грех; Где ласточке ни летать, а к весне опять прибывать; Голубь и ласточка – любимые богом птицы; Благовещенье без ласточки – холодная весна и др.  Для сравнения скажем, что в английском языке только одна пословица с образом ласточки: One swallow does not make spring и слово swallow лишено ласкательной эмоционально-оценочной окраски. В англоязычной картине мира ласточка ассоциируется только с высокой скоростью полета, что закреплено шекспировской фразой Do you think me a swallow, an arrow, or a bullet?

В английской языковой картине мира ласкательные нежные ассоциации связаны с другой птицей – уткой. Существительное duckутка имеет переносное значение голубушка, дорогуша. И в этом случае перед нами снова несовпадение, и довольно существенное, двух языковых картин. Русское слово утка лишено ласкательных коннотаций, оно, наоборот, сопровождается довольно уничижительными коннотациями, что видно из выражений глуп/прожорлив как утка, ходить уточкой (переваливающейся походкой).

Интересно задуматься над вопросом, почему такие разные ассоциации вызывают слова, обозначающие одни и те же сущности. Ответы на подобные вопросы возможно найти, только обратившись к историческим, культурным, религиозным истокам. Может быть, особое отношение русских к ласточке испокон веков было связано с христианской традицией, в которой именно ласточка была той птичкой, которая кружила над головой Христа на Голгофе.

Согласно другой христианской традиции, принятой в англоязычном мире, колючку из тернового венца поднимавшегося на голгофу Христа выхватила другая птица – малиновка, по-английски «robin». Изображение этой птицы с красной грудкой (кровью Иисуса) – неотъемлемая часть английских рождественских открыток. Таким образом, за языковой картиной всегда стоит или иной культурный (в широком смысле слова) опыт.[3]

К этому интересному и убедительному описанию можно добавить только одно соображение. Вероятно, позитивные коннотации слова ласточка в русском языке и их отсутствие у английского слова swallow можно объяснить также и чисто языковыми моментами: ласточка имеет в своем составе уменьшительно-ласкательный суффикс, а swallow – омоним отнюдь не ласкового, а скорее физиологического глагола глотать. Если бы ласточка называлась глоталка, вряд ли русский мужчина называл бы так любимую женщину.

Русское слово курица наделено негативными социокультурными коннотациями, так принято называть глупую, неловкую женщину (куриный ум, глупа, как курица, мокрая курица, слепая курица). В китайском языке курицами называют проституток. Перед словом цзи – курица «обычно добавляют некий эпитет для усиления степени оценки, например е цзи (дикая курица – уличная проститутка), чу цзи (цыпленок – молодая проститутка), лао цзи (старая курица – пожилая проститутка)».[4]

В нашей культуре дракон – это страшное, жестокое существо, убивающее все живое, поедающее прекрасных девушек, монстр, которого все боятся.

Китайский дракон – это блистательный и могущественный властитель, это солнце, это символ доброй силы.

Сказать о человеке по-русски «овца» - это отнюдь не значит сделать комплимент, потому что это в нашей культуре характеризует (обычно женщину) как тупую, глупо покорную, следующую за стадом.

В китайской же культуре и, соответственно, в языке «овца» это символ красоты и совершенства, особенно большая и жирная: она послушная, у нее вкусное мясо, она воплощает лучшие добродетели: доброту, коллективизм, самоотверженность, скромность (По материалам пленарного доклада профессора Jia Yuxin на конференции по вопросам межкультурной коммуникации. Харбин, Китай, июль 2007г.).

Еще пример различий в названиях животных, обусловленный культурой. По-русски бык – это мощный, сильный, упрямый (упрям/силен/здоров, как бык) «муж коровы». Испанское слово toro благодаря корриде как неотъемлемой части национальной культуры превратило «мужа коровы» в бойца, Героя, романтического и прекрасного, которого воспевают поэты, рисуют художники, ваяют скульпторы.

В сонете Мигеля Эрнандеса борьба за любимую женщину метафорически представлена как коррида, где влюбленный мужчина погибает от женщины-тореадора.

Como el toro he nacido para el luto

y el dolor, como el toro estoy marcado

por un hierro infernal en el costado

y por varón en la ingle con un fruto.

Como el toro lo encuentro diminuto

todo mi corazón desmesurado,

y del rostro del beso enamorado,

como el toro a tu amor se lo disputo.

Como el toro me crezco en el castigo,

La lengua en corazón tengo bañada

Y llevo al cuello un vendaval sonoro.

Como el toro te sigo y te persigo

y dejas mi deseo en una espada,

como el toro burlado, como el toro.

Как toro я рожден для траура

и для горя, как toro

у меня адское клеймо,

я наделен мужским естеством.

Как toro я думаю, что оно крошечное, –

мое неумеренное сердце;

безумно в тебя влюбленный,

я борюсь за прикосновение к твоей любви – за поцелуй – как toro.

Как toro в страданиях я закаляюсь,

мой язык окровавлен моим собственным сердцем,

и звонкая буря в моем горле!

Как toro я следую за тобой и преследую тебя,

а ты утолишь мои желания одним ударом шпаги,

и я как обманутый toro, и я как toro.

Для нас самое интересное здесь то, что мужчина сравнивается с быком корриды (он и клеймен, и страдает, и обливается кровью, и побежден тореадором-возлюбленной), но в русском тексте переводчик Л.Г. Герценберг оставил слово toro, снабдив сонет примечаниями: «слово toro оставлено в переводе из-за неуместных здесь коннотаций русского слова бык».[5]

Между сравнением с быком и сравнением с toro – огромная разница, хотя собственно  значение   этих слов – одно и то же: оба они соотносятся с одним и тем же предметом реальности.

Итак, самой коварной, трудной и опасной становится комбинация языкового и культурного барьеров, когда их представляют слова «эквивалентные», то есть имеющие одно и то же значение в разных языках и соотносимые, соответственно с одним и тем же предметом или явлением реальности.

Все приводимые выше примеры с зоонимами относились к этой последней категории: они обозначали одно и то же животное, но культурные коннотации были различными, что и приводило к сбою коммуникации, недоразумениям, конфликтам.

Такого рода примеров чрезвычайно много: скрытые силы культуры работают непрерывно, ее невидимые нити опутывают прямое, номинативное значение слова, иногда приводя – через метафору – к омониму. Например, уже упомянутая история слова культура, родившегося из латинского сельскохозяйственного термина возделывание земли.

Название дерева липа и его омонимы в значении «фальшивка», «подделка» сплелись социокультурными нитями, и у липы-дерева ощущаются – и обыгрываются! – негативные коннотации. Вспоминается старый анекдот советских времен. Когда Л.И. Брежнев наградил себя очередным орденом Героя Советского Союза, народный юмор немедленно отразился в следующем диалоге из серии «армянское радио».

Армянскому радио задали вопрос: «Почему, когда Брежнев надевает парадный мундир, вокруг него вьются пчёлы?» Армянское радио ответило: «Липой пахнет».

Совсем не смешной, а драматический политический инцидент, который сейчас воспринимается особенно остро, описывает Наталья Шахова.

Еще при советской власти я была на экскурсии в небольшом закарпатском городке. В числе прочих достопримечательностей нам показали посаженное на вершине холма дерево русско-украинской дружбы. К несчастью, за несколько лет до этого в дерево ударила молния (а молнии, как известно, любят ударять в одиноко стоящие на холмах деревья), но от погибшего ствола взяли отросток и посадили. Однако упрямая молния снова ударила  в то же самое место, поэтому представший нашим глазам саженец имел весьма жалкий вид. С этой историей, помимо очевидных проколов физико-ботанического плана, связан еще и лингвистический конфуз (в сталинские времена все это назвали бы происками врагов народа) – в качестве дерева дружбы была выбрана липа.[6]

Социокультурный образ березы – дерева, символизирующего Россию (так же, как дуб – Англию, клен – Канаду, а кедр даже украшает государственный флаг Ливана), лучше всего виден в словосочетаниях узуальных, привычных, в основе которых лежит естественная связь реальных предметов мысли (things meant): белая, нежная, родная, кудрявая береза, березка, березонька. Для русского человека береза – это образ любимой женщины, по которой тоскуют в разлуке, которой пишут любовные стихи и песни, обнимают, «как жену чужую» (С. Есенин).

Осина в русской культуре – прóклятое, неприятное, дрожащее от своей вечной вины дерево: на осине, по преданию, повесился Иуда. Осиновым колом нужно было пригвоздить грешных покойников, чтобы перестали вставать из могил. Постоянный эпитет: горькая осина.

В разных культурах одни и те же представители флоры (так же как и описанные выше зоонимы – названия представителей фауны) имеют очень разные социокультурные ассоциации.

Так, социокультурный образ персика в русской культуре – это юная свежая прекрасная девушка с нежной кожей, в то время как в Китае персик ассоциируется со старухой.

В русском языке сравнить мужчину с огурцом или огурчиком значит сделать ему комплимент: крепкий, бодрый, моложавый. В армянском языке уподобление огурцу это оскорбление для мужчины, поскольку социокультурные коннотации слова огурец в таком контексте – тупой, неумный, зануда.

О социокультурных коннотациях, о метафорике цветообозначений в разных языках написано очень много. Термины, обозначающие цвета, как и термины           родства, – излюбленный предмет изучения и лингвистов, и культурологов. И все-таки не могу устоять перед искушением привести именно цветообозначения в качестве примеров социокультурных коннотаций – по крайней мере, по трем причинам.

Во-первых, несмотря на многочисленные научные труды на эту тему,                 в   п р а к т и к е   о б щ е н и я   социокультурные оттенки наименований цветов – это очередная западня, очередной совместный военный оборонительный прием языка и культуры.

В культурных и языковых картинах мира – как и в любой картине – цвета играют очень важную роль, но при этом переливы их оттенков могут различаться очень значительно.

Во-вторых, на примере цветообозначений особенно ярко видно активную роль языка в формировании нашего восприятия мира, его власть над человеком. Мы смотрим одним и тем же органом чувств – глазами – на один и тот же кусочек реальности, видим весь спектр, но различаем только те его цвета и их оттенки, которые имеют наименования в нашем языке. Иными словами, мы видим только то, что нам показывает (или – навязывает) язык: один цвет (blue – для носителей английского языка), два цвета (синий и голубой для носителей русского языка), четыре цвета (в языке хинди).

Известное изречение великого И.В. Гете: «человек видит то, что знает» можно модифицировать в нашем контексте: «человек видит то, что имеет название».

Наконец, в третьих, цветообозначения особенно хороши для иллюстрации культурных коннотаций еще и из-за из терминологического характера: термины теоретически, по определению, не должны иметь никаких коннотаций. Действительно, ведь по своему номинативному значению названия цветов – это физические термины, регистрирующие отдельные участки спектра. Словари определяют их через соотнесение с окраской реальных природных предметов или явлений.

«Белый – 1. Цвета снега или мела» (Ожегов).

«Черный –  1. Цвета сажи, угля» (там же).

Может возникнуть вопрос: а как же с физикой? Как английский язык передает цвета спектра, в которых присутствуют и голубой, и синий (красный, оранжевый, желтый, зеленый,  г о л у б о й,   с и н и й,  фиолетовый)? Не может же у них быть в спектре 6 цветов, из-за «нехватки» слова. С физикой в английском языке все в порядке, в спектре 7 цветов: red, orange, yellow, green, b l u e, i n d i g o, violet. То есть, голубой это blue, а наш синий – это их indigo, который определяется разными словарями как deep blue, blue-violet, dark blue-purple.

Как уже говорилось выше, язык способен описать все, даже если в его запасах отсутствуют те или иные конкретные лексические единицы.

Однако, важнейшая роль цветообозначений, расцвечивающих яркими красками и языковую, и культурную картины мира, обусловлена не их номинативными, терминологическими значениями, а культурными коннотациями, о которых и идет речь в данном разделе.

И уж что касается социокультурных коннотаций, то здесь (используя подходящую метафору) такая пестрая палитра красок! Итак, социокультурные коннотации цветообозначений в разный языках[7].

Черный и белый.

В цветовой гамме культурной и языковой картин мира, созданных русским и английский языком, эти цвета играют очень важную роль.

Номинативное значение слова белый – цвета снега или мела (О.); white – of the colour of fresh snow or common salt or the common swan’s plumage [белый – цвета свежего снега, обыкновенной соли или обычного оперения лебедя] (COD).

Номинативное значение слова черный – цвета сажи, угля, противоположное белый (О.); black – opposite to white, – colourless from the absence or complete absorption of all light [черный – противоположный белому – бесцветный из-за отсутствия или полного поглощения света] (COD).

Оба цвета представляют собой определенное физическое явление реального мира. Например, они могут характеризовать платье: a black dress, черное платье обозначает платье черного цвета, а a white dress, белое платье определяет цвет платья как цвет снега, соли, оперения лебедя.

Однако в обеих культурах черный цвет ассоциируется с трауром (известно, что во многих восточных странах цвет траура – белый), поэтому черное платье может быть либо траурным, либо официальным вечерним нарядом. Если в художественном произведении появляется ребенок в черном, значит, в его семье кто-то умер, потому что одежды черного цвета в наших культурах дети не носят. И поэтому героиня известной детской повести «Поллианна», приехавшая вскоре после смерти отца в новую семью в красном платье, торопится объяснить почему она не в черном:

I ought to have explained before. Mrs. Gray told me to at once – about the red gingham dress and why I am not in black. She said you’d think it was queer. But there weren’t any black things in the last missionary barrel. Part of the Ladies’ Aid wanted to buy me a black dress but the other part thought the money ought to go towards the red carpet for the church (E.H. Porter. Pollyanna) [Мне надо было раньше объяснить это. Миссис Грей велела мне сразу это сделать – о красном льняном платье, мол, почему я не в черном. Она сказала, что это может показаться странным. Но в последней посылке от миссинеров не было ничего черного. Часть общества женской помощи хотела купить мне черное платье, но другая часть полагала, что деньги должны пойти на красный ковер для церкви (Э. Портер. Полианна)].

Белое платье обычно в обеих культурах носят юные девушки, это символ невинности, свадебный наряд. Пышное белое платье обычно «выдает»  невесту – это культурный знак бракосочетания.

Чтобы осознать все культурные оттенки такого простого сочетания слов, как белая скатерть, white tablecloth, надо представить себе черную скатерть, black tablecloth, что достаточно трудно сделать: для обеих культур это искусственное словосочетание поскольку за ним не стоит «кусочек реальности». Белая же скатерть, white tablecloth – признак торжественного, парадного события.

Сочетания слов black и white со словом man в значении «человек» заслуживают специального рассмотрения. Социокультурная обусловленность словосочетания white man проявляется в его специфической семантике. White man – это не просто «человек с белой кожей, представитель белой расы». В следующем контексте white men предполагает, по-видимому, только американцев, хотя с антропологической точки зрения испанцы и мексиканцы также являются представителями «белых»:

And sometimes her husband brought visitors, Spaniards or Mexicans or occasionally white men (D.H. Lawrence) [Иногда ее муж приводил гостей, испанцев или мексиканцев, а порой и белых (Д.Х. Лоуренс)].

Не случайно и то, что в обществе белых, заявляющих о превосходстве своей расы над другими, данное словосочетание приобрело значение «порядочный, приличный, благовоспитанный человек», в то время как словосочетание black man имеет определенный отрицательный оттенок и синонимично со значениями «дьявол», «злой дух», «сатана». Сравним отрывки:

The whitest man that ever lived, a man with a cultured mind and with all the courage in the world (T. Hardy) [Самый порядочный из всех людей, когда-либо живших на свете, самый образованный и самый отважный (Т. Гарди)].

Sit down and tell me about your sister and Jon. Is it a marriage of true  minds? It certainly is. Young Jon a pretty white man (J. Galsworthy) [Сядь и расскажи мне о своей сестре и о Джоне. Это союз верных сердец? Конечно же. Молодой Джон – вполне порядочный  человек. (Дж. Голсуорси)].

Rich as Croesus and as wicked as the black man below (G. Meredith) [Богат, как Крез, зол, как дьявол внизу (Дж. Мередит)].

Для английского языка (отражающего культуру и общественное сознание говорящего на нем коллектива) вообще характерно традиционное соотнесение черного цвета с чем-то плохим, а белого – с хорошим, причем под влиянием  американского варианта английского языка оно получило в британском дополнительную актуализацию. Поэтому атрибутивные словосочетания с прилагательным black часто имеют негативные коннотации, а прилагательное white, как правило, входит в состав словосочетаний, имеющих положительные оттенки значения.

Действительно,  black sheep (черная овца), black market (черный рынок), blackmail (шантаж (букв. черная почта)), Black Gehenna (черная геенна), black soul (черная душа), во всех этих случаях black ассоциируется со злом; к тому же это цвет траура, цвет смерти: black dress (черное платье), black armband (черная нарукавная повязка). Напротив, white – цвет мира (white dove – белый голубь, символ мира), цвет свадебного платья невесты, цвет всего хорошего и чистого. Ср. у У. Блейка в стихотворении «The Little Black Boy» [«Черный мальчик»]:

And I am black but Oh, My soul is white [Я черный, но душа моя бела (пер. С. Степанова)].

Даже когда white сочетается с существительным, явно обозначающим нечто плохое, white смягчает, облагораживает негативное значение последнего: white lie – ложь во спасение, морально оправданная ложь (ср. русское черная завистьбелая зависть).

Вообще метафоры белого и черного цветов в русском языке в большинстве случаев совпадают с английским: черная душа, черная весть, черный день, черный глаз, черный враг. Интересное культурное различие, обусловленное, по-видимому, климатом: русские откладывают, берегут что-либо жизненно важное на черный день, а англичане – на дождливый: against a rainy day.

Специфика употребления словосочетаний white man и black man в наши дни неожиданно получила весьма острое звучание. В связи с растущей ролью английского языка как международного языка-посредника, а также в связи с освобождением народов Африки от колониализма и ростом их самосознания, специфическая метафорика черно-белых обозначений привлекла к себе пристальное внимание африканцев. Как указывает Али Мазруи, автор работы «Политическая социология английского языка», африканская общественность озабочена «пережитком расизма в современном английском языке» – тем, что, употребляя слово black с отрицательными коннотациями, а white – с положительными, говорящий не осознает «уходящей корнями в прошлое расистской традиции, которая ассоциирует черное с плохим, а белое с хорошим».[8]

Али Мазруи связывает эту традицию с распространением христианства, изобразившего дьявола черным, а ангелов белыми. Он приводит многочисленные примеры из Библии и классической английской литературы, которые задевают достоинство чернокожих и поэтому представляют особые сложности при переводе на африканские языки. Так, Порция в «Венецианском купце», обсуждая претендентов на ее руку, среди которых, помимо английского барона, немецкого герцога, французского вельможи, был принц из Марокко, категорично заявляет: «If he have the condition of a saint and the complexion of a devil, I had rather he should shrive me than wive me» (Будь у него нрав святого, а лицо дьявола, так лучше бы он меня взял в духовные дочери, чем в жены (пер. Т. Щепкиной-Куперник)). Африканский переводчик был вынужден заменить цвет лица (complexion) на лицо, чтобы избежать обидного намека на цвет кожи.

По мнению автора исследования, необходимо срочно принять какие-то меры в отношении метафорики цветообозначений в современном английском языке, поскольку он является наиболее законным и вероятным кандидатом на универсальное применение, а черные естественные носители этого языка, по-видимому, в ближайшее время количественно превзойдут белых носителей.

В китайском языке и культуре слово и понятие «черный» имеют два разных набора социокультурных коннотаций: 1. Серьезный и справедливый. Например, Чернобородый Баогонг – воплощение строгого, но справедливого судьи. Он накажет любого, кто нарушит закон. 2. Злой, тайный, нарушающий законы. Черное сердце – злой, жестокий человек; черный занавес – тайная, скрытая информация; черный список совпадает по значению с русским словосочетанием.

Слово белый в китайском языке имеет ограниченное речеупотребление – в первую очередь из-за культурных коннотаций: это цвет траура, смерти, похорон. Соответственно словосочетания с прилагательным белый (как в нашей культуре со словом черный) часто имеют негативную окраску:

Белый человек – 1) неграмотный, простой (в уничижительном смысле слова) человек, 2) идиот

Белая еда – дармовая еда, полученная попрошайничеством

Белый взгляд – надменный, высокомерный взгляд.

Красный.

Русское слово «красный» многозначно, оно имеет, согласно академическому Словарю русского языка 1986 года издания, семь значений:

1)     Имеющий окраску одного из основных цветов спектра, идущего перед оранжевым; цвета крови.

2)     Относящийся к революционной деятельности, революционный; связанный с Советским строем, с Красной армией.

3)     Красивый, прекрасный

4)     Радостный, счастливый

5)      Ясный, яркий, светлый

6)      почетный, парадный

7)     составная часть некоторых ботанических и зоологических названий.

Культурные коннотации ярко выраженного позитивного характера представлены в значениях 3), 4), 5), 6). Переносное значение красный как связанный с Советским строем возникло на базе ассоциаций с красным флагом. Сейчас это уже исторический термин. Социокультурные коннотации слова красный могут быть показаны на примере стихотворения Николая Асеева «Кумач». Именно в художественном тексте, ориентированном на эмоционально-экспрессивные реакции говорящего или слушающего, слово раскрывает свои семантические потенции, «обрастает» новыми оттенками – коннотациями, развивает новые значения, полифонически играет сразу несколькими и таким образом представляет собой некий семантический аккорд.

Уже в первой строфе стихотворения Николая Асеева это слово встречается в шести словосочетаниях:

красные зори,

красный восход,

красные речи,

у Красных ворот,

и красный,

на площади Красной,

народ.

Сочетания «красные зори», «красный восход» относятся к вполне обычным, узуальным, часто воспроизводимым, однако, в контексте художественного произведения в них реализуются одновременно по крайней мере три из семи значений слова «красный», зарегистрированных в академическом издании «Словаря русского языка» (Москва, «Русский язык», 1986): «имеющий окраску одного из основных цветов спектра, идущего перед оранжевым; цвета крови», «красивый, прекрасный», «ясный, яркий, светлый», а может быть и четвертое – «радостный, счастливый». Словосочетание «красные речи» – оригинально, ново, это, в отличие от «красных зорь», индивидуальное творчество автора. В нем на первый план выступает значение «революционный, связанный с Советским строем», однако одновременно присутствуют, несомненно, и значения «радостный, счастливый, красивый, прекрасный», и даже, возможно, «парадный, почетный». В творческом, индивидуально-авторском словосочетании «красный народ», венчающем строфу, реализуются все значения слова «красный», к этому приводит постепенное усиление полифонии – от «обычных», клишированных, используемых в названиях колхозов, фабрик, пионерских лагерей и т.п. «красных зорь» до уникального и необычного «красного народа».

Более того. В контексте художественного произведения под влиянием искусного обыгрывания слова «красный», даже составные географические названия – термины Красные ворота, Красная площадь, опять же по определению лишенные всяких коннотаций, оживают, звучат полифонично, реализуя и старые значения «красивый», «праздничный», и новое «революционный».

Все сказанное выше верно в отношении восприятия данного стихотворения теми, кто был (или есть) на стороне «красных».

В восприятии же сторонников «белых» – и тогда, и сейчас – во всех этих словосочетаниях на первое место выдвигается ассоциация с цветом крови и, соответственно, стихотворение получается совершенно другое, зловещее звучание: весь мир залит кровью, это царство насилия и убийства – окровавленный народ у обагренных кровью ворот на залитой кровью площади говорит и слушает красные речи. При этом слово «красный» в сочетании со словом «речь» получает отрицательную коннотацию из-за ассоциации с красноречием, то есть способностью говорить «красиво», а, значит, неискренне, не от души. Красные (красивые) речи обманывают обагренный кровью народ, над красно-кровавым миром восходит такое же солнце на кроваво-красной заре.

Чрезвычайно любопытна и весьма показательна картина изменений социокультурных коннотаций красного цвета в связи с социальными переворотами (р е в о л ю ц и я м и) в России в 20 веке, когда именно этот цвет с его дореволюционными коннотациями красоты, праздника, радости, стал главным символом Советского Союза, а после его падения превратился для нового режима в знак «проклятого прошлого». Вот как отражают эту эволюцию словари русского языка.

В «Словаре русского языка» С.И. Ожегова (под ред. Н.Ю. Шведовой) в 1972 г. у слова красный 4 значения.

  1. Цвета крови. Красное знамя. Красная краска. Красное вино.
  2. Относящийся к революционной деятельности, к советскому социалистическому строю, к Красной армии. Красные войска. Красные (сущ.) вступили в село.
  3. Употр. в народной речи и поэзии для обозначения чего-то хорошего, яркого, светлого и т.п. Красный денек. Красный угол (почетный, передний). Красная девица. Долг платежом красен (посл.).
  4. Употр. для обозначения наиболее ценных пород чего-нибудь (спец.). Красная рыба (например, осетр). Красный зверь (например, медведь).

В «Словаре русского языка» С.И. Ожегова и Н.Ю. Шведовой 1992 и 1993 года издания эта словарная статья выглядит так.

Красный – 1. Цвета крови, спелых ягод земляники, яркого цветка мака. Красное знамя. Красный галстук (пионерский). Красное вино.

  1. Относящийся к революционной деятельности, к советскому строю, к Красной армии. Красные войска.
  2. Употребляется в народной речи и поэзии обозначение чего-нибудь хорошего, яркого, светлого. Красный денек. Красный угол (в старых крестьянских избах: передний, противоположный печному, обращенный на юго-восток угол, в котором ставился стол и вешалась икона). Красная девица. Долг платежом красен.
  3. Употребляется для обозначения наиболее ценных пород, сортов чего-нибудь (спец.) Красная рыба (осетровые), красный зверь, красная дичь, красный лес (из хвойных пород).
  4. Красный. Сторонник или представитель большевиков, их революционной диктатуры, военнослужащий Красной Армии.

Обратите внимание на то, как изменяются и толкования значений, и иллюстративная фразеология. «Цвета крови» смягчают «политкорректные» невинные «ягодки-цветочки»: земляника и мак. Из второго значения уходит слово «социалистический». В третьем значении красному углу возвращено его происхождение и предназначение, связанное с иконой, не упоминавшейся по политическим причинам («религия – опиум для народа», «церковь отделена от государства»). И, наконец, новым, пятым «значением» оказывается субстантивированное прилагательное, в определении которого слово диктатура придает уже некоторую негативную окраску.

Русский семантический словарь Н.Ю. Шведовой (без С.И. Ожегова) в 1998г. включает слово красно-коричневый – фашиствующий сторонник коммунистического режима. Экстремистские лозунги красно-коричневых.

Изменения социокультурных коннотаций слова и, соответственно, его употребительности убедительно показывает специальное исследование синонимов – оттенков красного цвета.

В начале XX в. весьма употребительным было слово пунцовый (ср. пунцовый ковер, пунцовый закат). Характерно, что в одном из недавних телеинтервью Алла Баянова, вспоминая о начале своей карьеры, упомянула о преподнесенном ей букете пунцовых роз. В эпоху после революции это слово резко сузило сферу употребления (сейчас оно применяется в редких случаях, по преимуществу при описании цвета кожи лица, да и то в поэтической речи). Самыми же популярными словами для называния «модного» революционного красного становятся кумачовый и алый – именно так назывались цвета многочисленных атрибутов той эпохи – знамен, галстуков, косынок и т.п. Однако в отношении пурпурный определенный пиетет сохранялся и в это время. В пурпурный цвет красились занавесы ведущих театров и скатерти, покрывающие огромные столы разнообразных торжественных заседаний. Он присутствовал в официальных мундирах дипломатов. А кто не помнит литературный штамп «склоненный пурпур знамен», традиционно включаемый в описание многочисленных высоких похорон?

В постсоветские 90-е гг. функционирование термина пурпурный испытывало влияние двух мощных явлений общественной жизни. С одной стороны, отторжение всяческих атрибутов коммунистической идеологии, включая и господствующий красный цвет. С другой стороны – массовое проникновение к нам западных товаров и рекламы, отражающих, в частности, совершенно новые и иногда чуждые нам цветовые предпочтения и цветовые традиции. Если раньше типично российской цветовой гаммой в одежде считались серо-коричневые тона (известны соответствующие исследования по программе ЮНЕСКО), то сейчас происходит своего рода цветовой «взрыв», буйство разнообразных цветов и оттенков. И все же в каком-то смысле россияне сохраняют приверженность своему традиционному культурно-историческому сознанию, своим привычкам и своему видению мира. Парадокс состоит в том, что они вынуждены пользоваться по большей части импортными товарами. И хотя западное производство традиционно уделяет большое внимание реальному человеку, в данном случае поправок на российского потребителя не делается.

Влияние Запада прослеживается и в области развития русской цветовой лексики. Специфической особенностью западного рынка конца XX в. является наличие богатого словаря названий цвета различных изделий. Среди них все чаще появляются слова, выполняющие своеобразную функцию рекламы соответствующего товара. В русском языке процесс словотворчества в области наименования цвета сейчас тоже идет полным ходом. Однако сплошь и рядом приходится наблюдать, как наряду с изделиями импортируются названия цвета этих изделий, иногда без всякого перевода: санрайз (в оригинале – sunrise «восход солнца»), Бернинг роуз (burning rose – «пылающая роза»), Паризиан роуз (Parisian rose – «парижская роза») и т.д. Впрочем, как оказалось, русский язык вполне готов к созданию собственных адекватных лексических средств. В созданном нами Каталоге названий цвета современного русского языка мы публикуем несколько тысяч цветонаименований, большинство из которых появилось в последние пять-шесть лет.[9]

Как ведет себя в этом смысле пурпурный? Судя по всему, на Западе изначальный ореол слова уже практически исчез. Возможно, это связано с традиционным отношением западных людей к личности. В западном сознании разрыв между королями и подданными никогда не был столь большим, как у нас. На Западе монарх – скорее объект почета и любви, для русского имперская власть – прежде всего, страх и преклонение. Если ценность самого цвета еще традиционно высока (ср. современные мантии епископов или мантии почетных докторов Оксфордского университета), то статус слова пурпурный сильно снизился. Сейчас это обычный термин цвета наряду с целым рядом других и поэтому, в частности, он не несет никакой особой функции в языке западной рекламы. В российской среде особый статус этого слова сохраняется. Язык упорно не допускает его низведения

до уровня обыкновенного цветонаименования. Оно никогда не употребляется «всуе». Характерный пример – название известной вокальной группы Deep Purple, которое не переводится на русский язык и потому фактически теряет для русского потребителя изначальный «цветовой» смысл.

В этой связи уместно обратиться к одному факту современной жизни. В середине 90-х гг. только ленивый не иронизировал по поводу «малиновых пиджаков» новых русских. А ведь цвет этих пиджаков – своеобразный отголосок «имперского сознания». Подсознательное стремление надеть на себя одежду такого цвета есть не что иное, как выявленное желание приобщиться к власти, если не по существу, то хотя бы по форме. Характерно, что для называния этого цвета из группы близких по смыслу синонимов (малиновый, бордовый и т.д.) никогда не назывался пурпурный; язык как бы «отказал» новым русским в приобщении к королевскому рангу. Тем не менее, значимость этого цвета в обществе была столь велика, что появился даже специальный термин – новорусский цвет, который нашел себе место в упомянутом выше Каталоге названий цвета в русском языке».

Культурные коннотации красного цвета в Китае – это счастье, удача и все, что им сопутствует. Истоком их было поклонение древних китайцев солнцу как источнику жизни на земле, а солнце – красного цвета. Поэтому красный цвет – это главный цвет китайской культуры, с ним связано все хорошее. Он символизирует успех, богатство, гладкую и сладкую жизнь.

Красный человек – это тот, кого ценит начальство.

Красный певец, художник, артист – тот, кто мгновенно стал известным и популярным.

Красная прибыль – премия, прибавка, дивиденды.

Красной называют молодую изящную девушку.

 

Красная горошина – символ любви (из романтической поэмы династии Тан (618-907 гг.)).

Красный бумажный мешок – деньги, денежная премия (от традиции в прошлом, когда в конце года было принято давать отличившимся и усердным работникам деньги в красном мешке).

Социокультурные коннотации особенно важны в тех случаях, когда язык становится идеологическим орудием.

Язык постоянно используется в политических и пропагандистских целях. Одновременно он прекрасный индикатор политических и идеологических перемен. Общение может быть подорвано, нарушено неосторожным выбором слова, незнанием его оттенков значения.

Хорошо известно, что одни и те же люди могут быть названы террористами и борцами за освобождение родины.

Во время Иракской войны 2003 года журналисты, освещающие ход событий, меняли лексику в зависимости от военной ситуации, и противники Ирака имели следующие названия

25 марта. Англо-американские войска, войска коалиции, анти-иракская коалиция, оккупационные войска.

28 марта тональность изменилась: союзные войска, войска союзников.

Комментарии излишни.

Несомненную разницу культур отразил следующий факт. В память о погибших в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года на месте взрыва был воздвигнут памятник с надписью «The Heroes of 11 September, 2001». В русском варианте это был бы памятник «Жертвам 11 сентября 2001 года».

В своей речи на Совещании ректоров России в МГУ 6 декабря 2002г.            В.В. Путин сказал: «…мы по праву считаем себя европейцами, наша культура сформировалась под влиянием европейской культуры». Не вдаваясь в содержание этой фразы, остановимся на слове европейцы. В нашей культуре этот географический термин имеет явно позитивный оттенок, в отличие от, например, слова азиаты, имеющего некие скорее негативные коннотации. Это становится особенно ясно, если в данный контекст поставить слово «азиаты». И хотя культуры стран Азии и гораздо древнее, и ярче, и богаче, чем европейские, в нашей культуре у слов европеец и азиат именно такие культурные коннотации.

В Пекине в большом отеле для иностранных гостей на стойке администратора было объявление: Question authority. Этот призыв сомневаться в авторитетах был распространен в Америке несколько лет тому назад и отражал социокультурный контекст этой страны, одной из важных составляющих которого было стремление внушить гражданам идеи «настоящей демократии», «настоящей свободы», реализованных в возможности подвергать сомнению всякую власть.

Этот призыв настолько не соответствовал социокультурному контексту Китая, что я спросила у проходящего мимо работника отеля, что это значит. Он ответил сразу и без тени сомнения: «Это значит, если у Вас есть вопросы, спрашивайте у управляющего».

Вот и пример «перевода» в свою культуру, свой менталитет, свою идеологию, в свой мир.

Приведем пример правильного перевода, учитывающего социокультурный аспект, в данном случае – исторический.

Указатель в заповеднике Кижи:

Братская могила советских воинов, погибших в годы Великой Отечественной Войны.

The common grave of Soviet soldiers who died during the world war II.

Оставляя на совести переводчика ошибки в грамматике и орфографии, отдадим ему или ей должное: именно так следует переводить историзм Великая Отечественная Война, только писать слова английского эквивалента World War II нужно с большой буквы и без артикля.

Обратите внимание и на непереводимое словосочетание русского языка братская могила (то-есть общая могила нескольких или многих солдат). Для русского менталитета и русской культуры люди, погибшие за Родину, все равны, все объединены служением отечеству, все родные, все братья.

Коллега из лондонского университета Метрополитэн, знаток русского языка, переводчик и преподаватель Пиета Монкс рассказала, как ее подруга англичанка упала в обморок, физически потеряла сознание, когда знакомый Пиеты представился ей как коммунист, выполняющий поручение компартии. Слово communist для англичанки было равнозначно слову devil (дьявол). Вот такими культурными коннотациями обросло слово communist для определенных слоев английского общества. В то же время, китайский студент МГУ, выполняя задание дать определение некоторым русским словам, определил коммуниста одним словом – солнце.

Дьявол и солнце – трудно придумать более яркий пример полярной разницы культур и идеологий.

Русское слово боевик в последнее десятилетие борьбы с терроризмом и чеченцами приобрело такие мощные негативные культурные коннотации, что улица Боевиков в городе Иваново вызывает недоумение и призывы к переименованию. В то же время сам факт названия этой улицы свидетельствует о том, что эти коннотации возникли сравнительно недавно.

Социокультурные коннотации – это самая многочисленная и самая тайная армия языков и культур, это надежный заслон от желающих проникнуть «за барьеры, за границу» поскольку все реальные речевые единицы социокультурно обусловлены в том смысле, что они созданы и функционируют в определенном времени, месте, с определенными целями – все это «определенное» определяется культурой данного социума в данное время. Проникнуть во все тонкости культуры и ее отражения в языке практически невозможно, но стремиться к максимально широким и глубоким фоновым знаниям всем, кто хочет общаться – международно и межкультурно – необходимо.

 

3. Социокультурная обусловленность речевого общения, или особенности вербального коммуникативного поведения.

Речевое общение – понятие очень широкое, в него входит, помимо собственно языковой коммуникации, мощный – и по объему, и по разнообразию, и по эффективности – набор невербальных средств, включающих жесты, мимику, улыбку, позы, взгляды, одежду, украшения, внешний вид и многое другое. Как мы знаем, при прямом, визуальном, «личном» общении именно эти факторы выходят на первый план и часто играют решающую роль.

Однако, поскольку «никто не обнимет необъятное», как сказал все тот же Козьма Прутков, в этой работе представлены только языковые трудности общения – очевидные, скрытые, внутри- и внеязыковые. Их тоже очень много, они все разные и сложные и к тому же, я уверена, несмотря ни на какие проценты (55 – невербальные, 7 – вербальные и т.п.), что «последнее слово – за Словом». Вот такой получился случайно афоризм.

Поэтому задача этого раздела – показать, что, помимо перечисленных выше языковых уловок, обманов и капканов, есть еще одна область, требующая внимания, осторожности и знания: речевое общение (или – речевая коммуникация), то-есть употребление языковых единиц в реальной речи. Поскольку, сочетая слова разных языков в речи, мы сочетаем разные миры, лежащие за словами, для того чтобы общение было адекватным и эффективным, нужно привести в соответствие разные социокультурные контексты, определяющие разные узусы. Узус (англ. usage) подразумевает «реальное употребление языковой единицы в речи, которое может отличаться как от нормативных предписаний, так и от окказионального (индивид) употребления».[10]

Таким образом, для достижения правильного, адекватного общения, для того, чтобы привести в соответствие разные узусы, разные социокультурные контексты, необходимо принимать во внимание разницу культур, разницу миров, в которых живут и функционируют соответствующие языки.

Иными словами, эффективность речевого общения и, соответственно, коммуникативная компетентность межкультурного общения в значительной степени определяется знанием особенностей вербального коммуникативного поведения членов данного речевого коллектива.

Самые простые примеры: разница в цифрах, датах, мерах (длины, веса и т.п.).

Одно и то же число – например, 1800 – представлено в русском и английском языках по-разному, в соответствии с культурной традицией узуса – реального употребления в речи в русском языке (одна) тысяча восемьсот, в английском eighteen hundred (восемнадцать сотен).

Русскому ребенку исполняется полтора года, а его английскому ровеснику – eighteen months (восемнадцать месяцев).

В мае 2005 года, когда Аль Хасан бин Талал, принц Иордании, дядя короля, был гостем МГУ, его переводчик сказал по-русски: После девятого одиннадцатого… Русскоязычная аудитория далеко не вся и далеко не сразу поняла, что имеется в виду одиннадцатое сентября 2001 г., день теракта в Нью-Йорке.

Сбой коммуникации произошел сразу по нескольким причинам: во-первых, в устной речи у нас не принято заменять названия месяцев цифрами, во-вторых, это был американский вариант представления даты, когда цифра месяца предшествует цифре дня.

Перевод шел с арабского на русский, но дата была представлена по американскому образцу.

Интересно, что на такой же встрече в МГУ в 2000 году принц говорил только на английском – абсолютно безупречном, а спустя 5 лет он же в той же ситуации говорил только по-арабски. Может быть, английский язык за эти годы стал языком агрессора, и говорить на нем стало политически некорректно?

«Американский образец», впрочем, уже пробил себе дорогу и в русскую речь: Сейчас у нас на слуху «Голос Беслана», а в США комиссий по проблеме 9/11 было около десятка. И сайт «Правда Беслана» - не изобретение Беслана, аналогичный сайт «Правда – 9/11» был в Америке, когда погибло большое количество людей (Независимая газета, 27 октября 2005 г.).

Вот такая неожиданная «проблема 9/11». Американский документальный фильм «9.11» был показан в России под этим названием, его почему-то не представили переводом «11 сентября», что было бы понятнее массовому зрителю, так как соответствовало бы речевому узусу русского языка (вербальному коммуникативному поведению говорящих на русском языке).

Вопрос о переводе миль, ярдов, футов, фунтов и т.п. в километры, сантиметры, килограммы, граммы и т.п. кажется настолько очевидным, что, казалось бы, и не стоит упоминания.

Однако, трагический случай с казахским самолетом, разбившимся когда-то при посадке в Дели из-за того, что индийские диспетчеры давали координаты в английских мерах длины и высоты, а казахские летчики не «перевели» их в свои меры, принятые в их мире, напоминает, что в процессе межкультурного общения не бывает мелочей, не бывает ничего простого, легкого и очевидного. Все сложно, важно и нужно.

Интересные данные на эту же тему приводит Н. Шахова в неоднократно цитированной статье «Кому дано предугадать», посвященной трудностям перевода:[11]

«Надпись на банке с белилами, гласящая, что содержимого хватает на покраску 5 квадратных футов, ничего не скажет российскому потребителю, а предупреждение о том, что незамерзающую жидкость для протирки стекол автомобиля в зимнее время нельзя употреблять при температуре ниже нуля, повергнет его просто в шок. Мою знакомую несколько раз оштрафовала милиция, прежде чем она поняла, что на российских дорожных знаках ограничение скорости задано числом километров в час, а спидометр ее заграничного автомобиля указывает скорость в милях. Хорошо еще, что мили были американские (они чуть больше 1,6 км), а не датские (равные семи с половиной километрам) или – того хуже – шведские (равные десяти километрам)!

Однако суммы, потраченные впустую любительницей быстрой езды или незадачливым покупателем иностранных белил, не идут ни в какое сравнение с убытками, понесенными НАСА по причине все той же несогласованности в единицах измерения. Один из полетов на Марс потерпел неудачу из-за плохо налаженного международного сотрудничества.

Оборудование для этого полета готовили в Европе, используя метрическую систему мер, а программное обеспечение – в Америке, где в ходу исключительно футы. В итоге космический корабль, приближаясь к Марсу, стал менять курс, оценивая расстояние в футах, в то время как приборы выдавали данные в метрах. Можно себе представить, что из этого вышло!

…Как пользоваться рецептом выпечки пирога, если количество продуктов в нем указывается в фунтах, а температурный режим - по шкале Фаренгейта? Можно ли считать такой текст переводом? Разумеется, все зависит от определения. Поэтому в последнее время на смену переводу пришло более широкое понятие: локализация (выделено мной – С.Т.). Чаще всего его применяют в отношении компьютерных программ. И действительно, в этой области необходимость некоторых дополнительных изменений - помимо перевода слов с одного языка на другой - особенно очевидна. Простейший пример: слова русского языка в среднем длиннее английских, поэтому при локализации англоязычной программы (адаптации ее к российским условиям) приходится прежде всего увеличивать поля, предназначенные для ввода слов, или уменьшать шрифт. А при локализации программы-ежедневника часто нужно изменять шаблоны для записи времени (13:45 вместо 1:45 p.m.) и телефонных номеров (123-45-67 вместо 123-4567), иначе такая программа окажется неудобной для русского пользователя. Потом нужно убрать все эти бесчисленные "пожалуйста": ну не используют их в наших инструкциях! (А при переводе в обратную сторону "please" надо добавить, иначе получится слишком грубо)».

И у цифр, конечно, тоже бывают культурные коннотации. В русской культуре 13 – несчастливое, 7 – счастливое, 666 – сатанинское, 5 – хорошее, потому что это высший балл в российской системе оценок успехов в образовании.

В китайской культуре[12] четные числа приносят удачу, а нечетные – несчастье. Это связано с тем, что в системе ценностей китайской культуры «образовать пару» - это хорошо, это счастье. Нечетные числа символизируют одиночество. Впрочем, некоторые нечетные числа, в виде исключения, имеют положительные коннотации. Обычно это связно с их произношением. Иногда они входят в состав позитивных, приятных по смыслу фразеологизмов и поэтому воспринимаются положительно. Например, 9 хорошее число, потому что оно произносится так же, как вечный, постоянный.В нем всегда содержится пожелание: «пусть всегда все будет хорошо!»

1, хоть и нечетное, но также обозначает хорошее, поскольку его значение – от всего сердца.

10 и 100 обычно употребляются в значении весь, целый, все вместе. Это очень положительные цифры, поскольку китайская культура – коллективистская, китайцы любят жить всей семьей, работать все вместе. Интересно, что иероглиф, обозначающий эти числа, входит в состав таких слов и словосочетаний, как энциклопедия, универсальный магазин, сундук (букв. ящик с сотней сокровищ). Число 8 приносит богатство, 6 – успех, 2 значит «только ты и я». Это число влюбленных.

Наличие социокультурных нюансов – это свойство живого, развитого языка – все самые «сухие» единицы языка (термины, грамматические служебные слова, цифры, даты и т.п.) в реальной речи, в речевом узусе обрастают, расцвечиваются культурными коннотациями. Культура – как волшебная палочка: под ее магией оживают и покрываются цветами сухие поленья…

«Западни» английского речеупотребления, обусловленные социокультурно, создают большие трудности для всех, кто пытается преодолеть двойной барьер языка и культуры: изучающих язык, переводчиков, учителей.

Широко известна такая особенность английского речевого общения (или вербального коммуникативного поведения), как так называемая «недооценка», «недоговоренность», understatement. Действительно, эмоциональная сдержанность англичан, проявляющаяся и в поведении, и в речи – всем известный стереотип, отраженный, в частности, в «международных» анекдотах. Т.В. Ларина, изучив коммуникативное поведение англичан считает, что «коммуникативная неимпозитивность», «под которой мы понимаем недопустимость оказания прямого воздействия на адресата, соблюдение его коммуникативной неприкосновенности, формируется в результате использования стратегий негативной вежливости, нацеленных на социальное дистанцирование, на соблюдение интерперсональных границ между собеседниками, на уважение личной автономии окружающих, на смягчение воздействия на адресата (dont impose – одна из важнейших коммуникативных установок)».[13]

Остановимся подробнее на этой особенности английского речевого узуса, который представляется особенно ярко в сопоставлении с русским.

How are you? Как поживаете? Ловушка заключается в том, что, по требованиям английской культуры, единственно возможный и ожидаемый ответ на этот вопрос может быть: fine / very well, thank you (спасибо, очень хорошо). Так отвечают при любых обстоятельствах. В русской культуре принято отвечать «честно», описывая реальное состояние дел.

Варианты ответов:

Спасибо, хорошо; спасибо, нормально – вежливый, формальный ответ, показывающий дистантность отношений с собеседником и нежелание давать реальную картину «поживания». Почему-то распространены ответы-жалобы: на здоровье, на начальство, на семейные обстоятельства.

В ответ на формальный привычный вопрос: как поживаете? В России можно услышать целые грустные мини-повести:

«Да голова трещит, мучаюсь с давлением, Колька плохо учится, не знаю, что с ним делать, учителя жалуются».

«Разве это жизнь? Работаю с утра до ночи, света белого не вижу»

«Потихонечку, тянем лямку».

«Ничего, но мама все время болеет, и папа что-то плохо себя чувствует».

В последнее время тенденция «ругать» свою жизнь настолько усилилась, что бодрые оптимистичные ответы, типа «Отлично!», «Лучше всех» воспринимаются с удивлением, и часто и недоверием как ирония или энантиосемия (т.е. способность слова выражать противоположное значение. Например, «Хорошенькая история!»).

В варианте английских ответов – нежелание посвящать собеседника в свои дела, нагружать его своими проблемами, хранить свою личную жизнь и свои проблемы при себе. Поэтому – fine, thank you хоть на смертном одре.

В русской культуре – наоборот: человек интересуется, как же ему не рассказать о делах, но хвалиться «очень хорошо» - не надо, можно вызвать зависть, сглаз, да и не гуманно это: а вдруг у него/нее все плохо? Лучше немного сгустить краски и вызвать сочувствие.

У каждой культуры своя логика. Но русскоязычных учащихся приходится специально учить, как ответить на вопрос очень распространенный, обязательный вопрос “How are you?” по-английски, имея в виду не столько язык, сколько культуру.

Случай из жизни, иллюстрирующий социокультурный «конфликт узусов», привела Ольга Суворова, аспирантка факультета иностранных языков и регионоведения МГУ им. М.В. Ломоносова, работающая в компании «Русал» («Русский алюминий»).

Недавно я разговаривала с одной из своих новых коллег, русской девушкой, которая работает у руководителя-австралийца. Сотрудница жаловалась: «Он каждый день спрашивает меня «Как дела?», и у меня уже не хватает воображения давать ему каждый раз новые ответы». А ведь австралийский босс, задавая типичный вопрос-приветствие, скорее всего, и не собирался вслушиваться в проблемы подчиненной.

Англичане избегают категорических заявлений, любая категоричность, даже на уровне оттенков значения, может помешать нормальному общению. Показателен в этом смысле пример с таким вполне невинным на первый взгляд словом (вернее словосочетанием), как of course.

Это очень коварное «слово-ловушка». Перевод на русский язык конечно правилен в отношении языка, но не в плане реального культурного речеупотребления.

Дело в том, что конечно по-русски звучит нейтрально или дружески. Ты мне поможешь? Конечно! Ты знаешь эту тему? Конечно!

В английской речи «of course» имеет негативные оттенки вызова, упрека, порицания. «Did you know this?» Of course. Ты знал об этом? Разумеется/Конечно. В ответе есть некоторый вызов: либо «все это знают, кроме тебя», либо «знал, но тебе не хотел говорить».

Of course звучит резко, категорично, имеет оттенки «ты что, не понимаешь?», «наконец, до тебя дошло» и т.п.

Я была свидетельницей неприятного инцидента, вызванного употреблением of course.

В юности, студенткой, я работала летом на переводческой практике в бюро молодежного международного туризма «Спутник». Первая группа студентов из Великобритании была очень большая – 52 человека, и я работала в паре с молодым человеком, студентом другого вуза, которого звали Николай.

Его английский был гораздо лучше моего, и я старалась держаться в тени, когда мы были вместе. Он чувствовал себя очень уверенно (может быть и поэтому тоже – на моем скромном фоне). Через несколько дней юные британцы стали избегать его, затем – еще хуже – корчить недовольные гримасы и просить меня им переводить. Николай, разумеется, был расстроен, хотя продолжал внешне держаться уверенно и старался не показывать своего огорчения. В конце концов, я решила спросить у одного из наших «клиентов», в чем дело. Ответ меня ошеломил: «Он говорит «of course» на все наши вопросы».

Оказалось, что, когда кто-то из них спросил во время экскурсии по Москве, указывая на памятник, «Это Пушкин?», Николай ответил «of course!». По английской культуре речевого общения, в узусе английского языка (то есть не «по английскому языку», не по «значению» слова) это подразумевало: «Что же вы, такие дураки, такую простую вещь не знаете?» Ну, может быть чуть вежливее, без «дураков», но смысл был именно такой. А Пушкина знают на Западе мало, очень понаслышке, поэтому, чтобы опознать его в памятнике по внешнему виду – нужна была эрудиция, и ответ “of course” удивил и обидел. Кстати, в этой первой группе был студент Энтони Бриггс, (Anthony Briggs), который стал впоследствии профессором, зав. кафедрой русской литературы в Бирмингемском университете, крупнейшим знатоком и переводчиком Пушкина. В Советскую Россию ехали туристами, в первую очередь, интересующиеся Россией, русским языком и культурой, и это было время хрущевской оттепели.

Еще пример «ловушки-западни».

Английская привычная фраза, очень любезная и крайне позитивная «We must have a drink» (давайте выпьем) в некоторых культурах (например, немцами) воспринимается негативно из-за слова must, которое превращает дружеское предложение выпить в приказ.

Англичане же, наоборот, плохо воспринимают очень распространенное вежливое американское пожелание Have a nice day! (удачного Вам дня!). На это часто отвечают: thank you, I have other arrangements (спасибо, у меня другие планы). Для многих неприемлемым и раздражающим фактором оказывается грамматика, а именно: повелительное наклонение. Моя английская подруга, адвокат и знаток многих языков, закончила как-то свое письмо словами: Let me finish my letter with an American command: Have a nice day! (Позволь мне закончить письмо американским приказом: Имей удачный день!).

В современной России, в связи с все возрастающим влиянием Америки и американцев, русский эквивалент американского пожелания все больше входит в речеупотребление. Студенты и аспиранты все чаще используют в речи Желаю Вам удачного/ приятного дня и просто: Удачного дня. Совсем сокращенный вариант Удачи!, родом, по-видимому, от Have a nice day получил широкое распространение и в средствах массовой информации, и в повседневном общении.

Приказы, команды (императив!), инструкции, призывы – все эти «вторжения в личную жизнь» (imposing on one’s privacy) не приемлемы для английского речевого общения.

Эта особенность особенно остро контрастирует с русской манерой вербальной коммуникации. Мы привыкли к императивам настолько, что не осознаем: наши родные общественные приказы не курить!, не сорить!, по газонам не ходить! используют инфинитив – самую грубую форму повелительного наклонения, нормативную только для обращения к солдатам или собакам: лежать!, стоять! .

Т.В. Ларина справедливо отмечает стремление к сдержанности и некатегоричности – неимпозитивности в ее терминологии – как ведущую характеристику английского речевого общения.

«Неимпозитивность в общении проявляется на уровне использования языковых средств, коммуникативных стратегий и целых речевых актов: англичане не дают непрошеных советов, не задают личных вопросов, не критикуют, не делают замечаний. В случае необходимости сделать замечание, они оформляют его в виде просьбы: (учитель обращает внимание на шум в классе) Would you stop that noise, please? (букв.: Вы бы перестали шуметь, пожалуйста?) или Are you with me? (Вы со мной?) / (водитель автобуса – закурившему пассажиру) Would you kindly stop smoking, please? Thank you – букв.: Вы бы любезно перестали курить, пожалуйста. Спасибо. Ср.: Перестаньте разговаривать / Слушайте внимательно / (Немедленно) Прекратите курить».

Разница культур и языков ярко проявляется в словах и выражениях, сопровождающих расставание.

У многих языков форма прощания, особенно разговорная и поэтому наиболее употребительная, связана с глаголом видеть и выражает надежду снова увидеться: до свидания, auf wiedersehen, au revoir, see you (later), многочисленные славянские до видзенья.

Еще один распространенный вариант вверяет уходящего Господу:

Англ. Good bye – (God be with you)

Фр. Adieu

Исп. Adios

Более продолжительная предполагаемая разлука предваряется пожеланием хорошего пути (англ. farewell), или хорошей жизни (нем. lebewohl).

Как обычно, японцы и русские создали нечто уникальное для расставания надолго. Они не желают ни хорошего пути, ни хорошей жизни. Японцы философски говорят sayonara (если так должно быть), а русские просят уходящего простить их, если что было не так: прощай(те).

Разговор по телефону тоже культурно обусловлен больше, чем мы обычно сознаем. В американской культуре, например, где одна из главных ценностей – это время, которое – деньги, принята прямая, деловая, рациональная манера разговора по телефону и «без лирических отступлений». Позвонив по телефону коллеге или другу, следует сразу же объяснить цель звонка. Если же цель «не деловая», а просто – поддержать дружеский контакт («to say hello»), об этом тоже надо сразу сообщить.[14]

 

В восточных культурах такая манера немыслима, невозможна и неприемлема. Даже если у Вас пожар или очень экстренное дело, сначала нужно спросить о здоровье собеседника, всех ближайших родственников, обязательно – родителей и только потом приступать к делу.

Все приводимые ниже примеры конфликтных речеупотреблений «ошибки» вызваны разницей культур.

Итальянские студенты думали, что если человека зовут Иван Иванович, это значит, что его отец умер, так как по требованиям итальянской культуры новорожденных нельзя называть именами живых родственников.[15]

Советник Посольства Сингапура в России сказал мне: Russian colleagues are very rude because they ask «why?». (Российские коллеги очень грубы, потому что они спрашивают «почему?»). Я ужаснулась: сколько же нужно знать нашим дипломатам, чтобы не вызвать негативной реакции, не сорвать переговоров, не испортить международных отношений. И тут же стала настойчиво спрашивать: ну почему же, почему это так грубо – спросить, «почему»?!

Англичанка в Германии мучалась в автобусе: пробиваясь к выходу, она повторяла: Excuse me (извините), и немцы возмущались. Когда же она догадалась спросить по-немецки: Вы выходите на следующей?, все любезно расступились.

Англичане и американцы говорят на одном языке, но реальное речеупотребление, речевой узус у них может быть очень разным. Яркую иллюстрацию этого дает Гай Браунинг (Guy Browning) в статье «Как жаловаться» («How to Complain»).

There are two styles of complaining: the American which is «Give me exactly what I want now or I’ll sue your nuts off», and the British style which is: «Sorry, that was probably my fault». (Есть две манеры жаловаться: Американская – «Дайте мне сейчас же точно то, что я желаю, а не то я затаскаю вас по судам до потери пульса» и Британская: «Извнините, это, во-видимому, была моя вина»).[16]

В некоторых культурах нельзя задавать вопросы:

1) Как Вас зовут?

2) За какую партию Вы голосовали?

3) Сколько Вам лет?

4) Сколько Вы зарабатываете?

В Египте нельзя хвалить одежду своих партнеров по речевому общению: согласно требованиям их культуры, они должны подарить то, что Вам понравилось.

В некоторых культурах (Иран, например) нельзя делать комплименты по поводу внешности жены Вашего собеседника.

В Британии невежливо начинать разговор с незнакомыми людьми в поезде.

В Китае невежливо не начать беседовать в такой же ситуации.[17]

Известно, что в английской речи очень часто используются слова please и  thank you. В русском языке их эквиваленты используются реже. Соответственно, в параллельном русско-английском тексте в английском варианте нужно усилено вставлять «p’s and q’ (детский вариант please and thank you), а из русского – выбрасывать. Такой вот разный узус…

 

4. Социокультурные коннотации имен собственных.

Собственные имена – антропонимы (имена людей), топонимы (географические названия) – составляют заметную часть социокультурного контекста языка и языковой картины мира уже потому, что они – с о б с т в е н н ы е, то есть обозначают «индивидуальные предметы безотносительно к их признакам»         (О.С. Ахманова. Словарь лингвистических терминов. М., 1996, 2004., с. 175).

При общении на иностранных языках имена собственные, как бы это ни  показалось странным, требуют большой осторожности, больших усилий и очень большого знания культурного фона вообще.

Необходимо узнавать, выяснять и соблюдать традиционные наименования и традиционное произношение (для устного общения) исторических личностей, географических названий, библейских персонажей и т.п. – то есть все то культурно значимое поле фоновых знаний, которое покрывают имена собственные.

Имена собственные – важнейшая н а ц и о н а л ь н а я составляющая и языковой, и культурной картины мира и поэтому они тоже очередное мощное оружие обороны, защиты национальной идентичности.

Небрежное обращение с собственными именами – и антропонимами, называющими людей, и топонимами, географическими названиями – может нанести значительный урон и смыслу, и исторической истине, и картинам мира, и в целом – общению. Иначе говоря, неузнавание или неверная передача имен собственных может вызвать сбой коммуникации и вместо того, чтобы сблизить людей, их разобщит.

В переводной с английского языка журнальной статье читаем: Первой женщиной, игравшей в гольф, была Мэри, Королева Шотландии. (Второй паспорт. Ноябрь, 2002, с.12). Переводчик прочитал в английском оригинале Mary, Queen of Scots, заменил шотландцев на Шотландию и получилась эта самая Мэри, в которой культурный русский человек должен опознать Марию Стюарт.

Или – перевод в американском фильме: Это сказал Джон Баптист уводит зрителя довольно далеко от нашего Иоанна Крестителя.

Проблемы имен собственных блестяще раскрыты академиком О.Н. Трубачевым в его критике перевода на русский язык Карманной энциклопедии Хатчинсона    (The Hutchinson Pocket Encyclopedia. Helicon, Oxford, 1992, 1993, 1994, 1995).

Это поразительное по неграмотности, невежеству и бескультурию издание дало такое огромное количество ошибок, погрешностей, неточностей, нелепостей перевода, что может служить отличным материалом для научных исследований по переводоведению в разделе: как нельзя переводить или куда ведет дурной перевод.

По мнению О.Н. Трубачева, перевод этой «карманной энциклопедии» «…ярко свидетельствует о скверном знании всего, что надлежало знать – английского языка, английской истории и культуры, европейских языков, истории и культуры, не говоря о полном неведении того, пожалуй, главного для русского издания, что определяется как русская языковая картина мира».[18]

Из несметного количества ошибок в передаче имен собственных – и не вообще, а имен людей, оставивших след в культуре, истории, - географических названий мест – свидетелей исторических событий, то есть высшего культурного слоя, удостоившегося чести войти в энциклопедию, приведем только некоторые (все привести невозможно):

Бид – это (сюрприз, сюрприз!) Беда Достопочтений

Кроесус – Крез

Карлеман – Карл Великий

Джордж Сейрат – Жорж Сера

Евгения О’Нил – Юджин О’Нил

Ингрес – Энгр

Гаулы – галлы

Хиттиты – хетты

Лоу кантриз                    - Нидерланды

Нижние страны

Колон – Кельн

Брюнсвик – Брауншвейг

Озеро Сьюпериор – озеро Верхнее

Черный лес – Шварцвальд

Остров Эторофи – остров Итуруп

Лоррен – Лотарингия

Этот длинный список можно продолжать очень долго, но приведенных нескольких (по сравнению с оставшимися) примеров достаточно, чтобы понять, что эти ошибки в именах собственных, представляющих мировую историю и культуру, отнюдь не курьезы, не смешные нелепости. Они наносят серьезные удары и по читателю, и по общему уровню культуры в нашей стране, и по русской языковой и культурной картине мира

Об этом замечательно говорит сам О.Н. Трубачев.

«Здесь приведены, так сказать, отборные ошибки перевода рассматриваемого «карманного» издания. Их в нем гораздо больше, и это не может не тревожить. Но еще больше тревожит просматриваемое за ними намного более важное общее явление, важность которого уже была указана вначале, когда был поставлен вопрос о русской языковой картине мира, феномене, тесно связанном с русской культурой в широчайшем смысле слова. Обратная сторона вопроса проявляется в том, что современные переводчики «с одного языка» имеют слабое понятие об этом феномене и низким уровнем своей работы наносят вред тому, что нуждается в бережном отношении. В этом расшатывании и размывании целого своего фонда традиций повинны кроме переводчиков «с иностранного» также политики и либеральные интеллектуалы, чьими объединенными усилиями насаждаются бездумные новшества вроде пресловутого «Таллинн» через два н, «как в эстонском», названия Балтия вместо Прибалтика или Центральная Азия вместо привычной Средней Азии, вдруг исчезнувшей со страниц книг и газет («хатчинсоновская карманная энциклопедия» тоже содержит статью «Центральноазиатские республики» с перечнем пяти бывших советских среднеазиатских республик). Но ведь в русской географической науке и терминологии существовали два совершенно самостоятельных понятия и термина – Центральная Азия, которую, например, исследовал Пржевальский, и Средняя Азия, названного выше объема…

…С редким, даже для нашего времени, невежеством трактуются элементарные понятия священной истории, ср. с. 133: «Гефсиманский сад… на горе Оливес» (с.133), надо: на горе Олив, или на Масличной горе. Вместо укоренившегося в нашей письменности и культуре выражения царица Савская читаем Королева Шеба (с.623), живьем переписанную с англ. queen of Sheba. Вместо имени Св. Иеронима, как принято именовать переводчика латинской Вульгаты, встречаем неприлично англизированного Св.Джерома (с. 66). Неудивительно после отмеченного выше, что вместо Хлодвига нашей исторической традиции, мы дважды встречаем Кловиса, рабски списанного с англо-французской нормы имени этого короля франков (с. 256, где еще стоит, по недоразумению, «король Салиана», потому что переводчик не понимал, что англ. Salians – это «салические франки»). Но это еще не предел невежества, ибо на с. 168 упоминается английский король Джон Лекленд, подписавший документ под названием Магна Карта, ср. и с. 314, как если бы не существовало отечественной, русской англистики, излагающей на протяжении многих поколений этот эпизод в нескольких иных терминах, а именно: в 1215 г. король Иоанн Безземельный (англ. John Lackland) был вынужден подписать Великую хартию вольностей (лат. Magna Charta liberatium)! Это, возможно, наиболее поучительный пример на тему, что такое «русская языковая картина мира»: она включает устоявшуюся русскую терминологию реалий всего мира».

Возможность самого появления переводов такого нижайшего уровня наводит на грустные мысли о том, что переводоведение развивается, пишутся умные и правильные книги по теории и практике перевода, но уровень и качество переводов в наши дни снижается. Алчность, погоня за прибылью случайных издателей и таких же случайных, никем не контролируемых «переводчиков», приводят к тому, что бедный обманутый читатель, для которого все и пишется, и переводится, и издается, вместо того, чтобы повысить свой культурный уровень, погружается в невежество.

Таким образом, из-за пренебрежительного отношения к именам собственным снижается общий культурный уровень, наносится ущерб национальному языку, ухудшаются языковая и культурная картины мира, и соответственно, понижается престиж страны и народа.

К сожалению, «процесс пошел», и он продолжается.

В книге, посвященной творчеству сестер Бронте, весь текст которой представляет собой не вполне удачный перевод с английского без ссылок на источники (жанр «художественной литературы» позволяет …) находим следующие примеры искаженных до неузнаваемости имен собственных. Описывается визит Шарлотты Бронте в Лондон.

На следующий день ее повезли посмотреть Кристаллический Дворец (вместо: Хрустальный Дворец).

В воскресенье Шарлотта с удовольствием послушала речь французского протестантского проповедника Д’Обигна (вместо: Д’Обиньи).

Французская актриса Рейчел (вместо: Рашель) ее потрясла. (Ирина Ярич. Бронте. Одесса, «Друк», 2004, с. 192-193).

В переводе сведений, почерпнутых из английского путеводителя, читаем:

Власть Архиепископов в городе Мэйфилд была сломана королем Генри во время роспуска монастырей в 1539 г. …они встретили свой конец в Льюисе в 1556-1557, во время правления дочери короля Генри, Мэри.

В «короле Генри» с трудом узнается знаменитый английский король Генрих VIII, а в дочке Мэри – королева Мария I или – чаще – Мария Кровавая.

Перевод, опубликованный в рекламном издании престижной школы, сделан старшеклассницей, детям – простительно, но тенденция укрепляется и, следовательно, продолжается процесс небрежного отношения к именам собственным и, соответственно, обеднения и искажения культурной картины нашего мира.

О трудностях перевода имен собственных – и антропонимов, и топонимов – об отсутствии «логики» или хотя бы устойчивых традиций в этой сфере общения и войне языков и культур говорит переводчица Наталья Шахова, чьи материалы и наблюдения уже неоднократно цитировались.

«Когда я переводила книгу с большим количеством имен реальных людей, то безуспешно добивалась от автора расшифровки инициалов. «Какое второе имя у этого John C. Brown?» - спрашивала я. «Не знаю, им никто не пользуется», - отвечал автор. Ему была совершенно чужда мысль о том, что Clifford и Charles должны быть по-разному обозначены в русском переводе.

Кстати, о Чарльзах! Знаете ли вы, как будут называть в России многострадального принца Чарльза, если он все-таки станет королем Великобритании? Королем Карлом Третьим! Это типичная ситуация, когда одни и те же слова, путешествуя извилистыми путями по миру, превращаются в результате в разные. Далеко не все англичане могут правильно назвать реку, на берегу которой стоит Кремль. Знают, что Кремль в Москве, а как река называется – не помнят. Почему? А потому что город они называют Moscow, а реку – Moskva. Не так уж много общего у этих слов! А почему мы New Orleans называем Новым Орлеаном, а New York – Нью-Йорком? Какая тут логика? Вот, например, страна Кот-д’Ивуар раньше называлась Берегом Слоновой Кости, а потом вдруг взяла и потребовала у международного сообщества, чтобы ее название перестали переводить на другие языки. И переименовали – куда денешься.

Вообще мне кажутся совершенно противоестественными попытки директивного управления заграничным языком. После развала СССР многие бывшие республики пытаются навязывать русскому языку свои правила: то Таллин требуют писать с двумя «н», то сменить предлог перед Украиной (мол, форма «на Украине» является выражением великорусского шовинизма!), то заставляют, ломая язык, выговаривать «Кыргызстан» или «Ашгабат». Прямо, как подростки в переходном возрасте: не зови меня больше Машей, я – Мария. Хорошо, что не все страны обладают таким болезненным самолюбием. Французов, например, не трогает вставленная нами в название их столицы буква «ж» (а ведь тоже могли бы стать в позу: вы на что, мол, намекаете?), а Новая Зеландия, к счастью, не требует, чтобы ее называли Нью-Зиланд».[19]

В устном общении с иностранцами имена собственные часто бывают камнем преткновения (булыжник – оружие пролетариата и языка тоже). Особенно коварны имена и слова родного языка: они с трудом узнаются в «иностранном» произношении, с неверным ударением и т.п.

Вот пример из моей юности. В конце 50х годов прошлого века во время хрущевского потепления меня, студентку филологического факультета                МГУ им. М.В. Ломоносова, неожиданно послали в журнал «Новый мир» переводить встречу главного редактора Александра Твардовского с шведским журналистом, приехавшим для переговоров о сотрудничестве. Тогда такие визиты были редкостью, международное общение только-только пробивалось в щелку приподнявшегося железного занавеса.

Беседа была длинной и профессиональной, подали чай с дорогими конфетами и печеньем «московские хлебцы» (бывшие «турецкими» до борьбы с космополитизмом), я освоилась и довольно сносно переводила. Речь шла о писателях – советских и шведских, о том, кого бы можно было рекомендовать к печати в «Новом мире» и, соответственно, в шведском журнале, редактором которого был гость Твардовского. Имена писателей непрерывно мелькали, и наступил момент, когда швед спросил Твардовского, что он думает об Отто Пэл? Я сказала: он спрашивает Ваше мнение об Отто Пэле. Твардовский растерялся. «Я первый раз слышу. Откуда нам современных шведских писателей знать. Спросите, кто такой, скажите, что мы готовы его напечатать, если он рекомендует». Я все честно перевожу и вижу, что у шведа от изумления глаза на лоб лезут: «You don’t know Otto Pal?» «Вы не знаете Отто Пэла?» Я объясняю: «Мы же за железным занавесом, не знаем Ваших знаменитостей». Не знаю, сколько времени прошло, пока, наконец, я поняла, что знаменитый шведский писатель Отто Пэл – это «Оттепель» Ильи Эренбурга, которая дала название важному периоду нашей истории.

С тех пор я боюсь имен собственных: не сразу в фамилии Катату́рьен узнаешь знаменитого композитора Арама Хачатуряна, и это тоже со мной было…

Собственное имя обладает некоей магией; многим культурам свойственна вера в особую связь между именем (антропонимом), человеком и его судьбой. Очень ярко иллюстрирует это положение материал, который аспирантка факультета иностранных языков и регионоведения МГУ им. М.В. Ломоносова О.С. Сирота приводит в своем реферате «Педагогическая культура Алтая: пути возрождения». (Барнаул, 2003).

Вот что рассказывает писатель-этнограф Афанасий Коптелов об именах алтайцев:

«Родился у охотника Чечуша первый сын белолицый, на алтайца непохожий. Ему дали имя Казак-Уул – Русский Парень, - русских тогда все звали казаками. Второму сыну дали имя – Шонкор – Сокол. Оба ребенка умерли. Родители испугались: злые духи – кермесы умертвили у них детей. Умертвили потому, что дети носили хорошие, красивые имена. Считалось, что кермесам нравятся младенцы с такими именами. Когда у них родился третий сын, они прокололи ему ухо и в ранку вложили – на счастье! – пучок собачьей шерсти. Младенца стали звать Ит-Кулак – Собачье Ухо. Какой кермес позарится на ребенка с таким именем? Это даже не человек, а – собачье ухо. И мальчик стал жить…»

Имя человека, как известно в разных культурах, имеет разные формы, и система имен меняется с течением времени и изменением культуры.

Фамилии как родовое имя появляются значительно позже личных имен. В Европе они возникли в Х веке в Венеции, а затем – в Болонье в начале XIII века. Фамилии возникли в связи с укреплением государственной власти: инициаторами введения фамилий как способа дополнительной идентификации личности стали нотариусы.[20]

В некоторых странах – и в восточных и западных – фамилии в нашем понимании так и не возникли: у этих народов есть  как бы только «отчества», то есть к имени отца прибавляют либо слово сын (-оглы, - son и т.п.), либо дочь (-кызы, - dotter и т.п.)

Ситуацию с фамилиями в Исландии описывает путешественник, корреспондент журнала “Вокруг света” А.В. Фатющенко.

«Как известно, у исландцев нет фамилий. Был даже издан специальный закон в 1925 году, запрещающий исландцам иметь фамилии. У исландцев есть только отчества, которые образуются путем прибавления к имени отца либо son (сын), либо dottir (дочь), например сын Йона Петурссона будут звать Арни Йонссон, а его дочь Агнес Йонсдоттир! Выходя замуж, исландки не берут фамилию мужа (ввиду ее отсутствия). В наше время это, конечно, вызывает некоторую путаницу – в телефонном справочнике, например, всех пишут по первым именам, если учесть, что набор исландских имен ограничен (их количество строго ограничивается, и вы не можете быть исландским гражданином с неисландским именем – говорят, что, когда бывший советский дирижер Владимир Ашкенази, получил исландское гражданство, исландское правительство даже ввело новое исландское имя в официальный список – «Владимир Ашкенази»), то определенные трудности начинают возникать и для самих исландцев и сейчас начинают звучать голоса, что хорошо бы что-нибудь в этом вопросе изменить».[21]

В Росии фамилия окончательно сформировалась лишь в конце XIX века, после отмены крепостного права в 1861 году, «то есть когда гражданин получил полное право вступать в отношения с государством, минуя феодала.

Вплоть до XVII века на Руси было принято использовать два имени – крестильное и мирское: в крещении Иосиф, в миру  Остромир. Мирские имена уходят корнями в глубокую славянскую древность, против них боролись как церковь, так и государство: Петр I, как известно, запретил их использовать в официальных документах. Наличие двух имен создавало своеобразную картину мира, обеспечивавшую связь индивида как с христианством, так и с отголосками древнеславянских верований.[22]

Имена собственные особенно ярко раскрывают и саму картину мира, и ее изменения. Как много говорит о социокультурном положении женщины на Руси тот простой факт, что ее обычно называли по отчеству: Ярославна, жена князя Игоря. Князь был Игорь, а жена его – дочь Ярослава.

 

Разные социокультурные контексты определяют разницу в узусе, то есть в реальном, традиционном употреблении в речи имен собственных.

Например, в качестве признака демократичности в западных странах, особенно в США, принято использовать просто имена по отношению к старшим, к вышестоящим, причем часто это могут быть краткие, ласкательные, детские формы. Профессоров в университетах Англии и США студенты и коллеги называют,  к удивлению иностранных стажеров, не только Роберт или Ричард, но и Боб, и Дик. Да что там профессоров, к президентам и премьер-министрам вся страна тоже обращается: Билл, Тони. Никому в голову не придет назвать Клинтона Вильямом, а Блэра – Энтони. А в нашей культуре нельзя предствить, чтобы Путина кто-то назвал Володей или Вовой, Ельцина – Борей, Горбачева – Мишей.

Такого рода «демократичность» – фамильярность в обращении настолько чужда нашей традиции, что даже когда дело касается юной героини фильма «Уимблдон», российский кинокритик отмечает этот странный факт: «Семнадцатилетняя теннисистка Лиззи (за весь фильм никто, включая судей и спортивных комментаторов, ни разу не назвал ее полным именем) Брэдбери даже ножкой от досады притопывает…» («Коммерсант» № 213, 13 ноября 2004г.).

Для того чтобы понять социокультурные оттенки таких собственных имен, как Вовочка, Василий Иванович, Абрам, Сара, Гоги, Хачик, нужно знать целый пласт русских анекдотов.

Географические названия также требуют фоновых знаний. Сказать о ком-то «он/она из Одессы» значит дать вполне конкретную характеристику человеку, в которой одной из обязательных составляющих будет чувство юмора.

Вот как описывает Виктория Мусорина героев своего очерка «Ах, картошка – объедение!», преуспевающих бизнесменов, выходцев из Одессы.

«Рабочие столы Андрея Коннончука и Виталия Науменко стоят друг напротив друга. Впрочем, наши герои за ними появляются редко. Застать их, зарывшихся в бумаги, в тридцатиметровом кабинете практически невозможно. Чаще всего они энергично перемещаются по офису, решая проблемы на бегу. Да еще с юмором, добавляют сотрудники. Которые, кстати, тоже очень часто улыбаются. Вот такой веселый бизнес. Одним словом, одесситы». (Прямые инвестиции. № 01 (45) 2006г.).

Недавно по телевизору была передача о хорошей жизни в городе Урюпинске. Нормальный город, много достижений, расцвел там малый бизнес, люди живут вполне прилично, довольны. Однако социокультурное клеймо, лежащее на названии этого городка, ставшего символом глухой провинции, настолько негативно, что его нельзя воспринять без насмешки.

Итак, имена собственные в плане социокультурных коннотаций практически не отличаются от имен нарицательных: тропинка значения слова делает такой же зигзаг на пути к реальности. Отличие только в том, что их коннотативность более очевидна, более явственна из контекста, более открыто требует культурных знаний от воспринимающего речь.

Так, для того, чтобы понять, что имеется в виду, когда городок Тарусу в Калужской области называют «русским Барбизоном» и «русской Ривьерой», Санкт-Петербург – «северной Венецией», Москву 90х – Чикаго 20х годов, Шанхай – китайским Парижем, горные или холмистые пейзажи - «настоящей Швейцарией», нужно иметь культурные знания о Барбизоне, Ривьере, Венеции, Чикаго в 20е годы XX века, Париже, Швейцарии, и даже не вообще историю, географию и т.п. этих мест, а стереотипное о них представление.

Такие же знания требуются для понимания социокультурных коннотаций таких выражений, как «Бухенвальд для русских банков», «Мещера, воспетая Паустовским как рыбный и ягодный клондайк».

В газете «Аргументы и факты» (№ 31, 2005г.) я прочитала трогательную статью Ольги Костенко «Ищите Италию в России. В Венецию за 1000 рублей», раскрывающую значение всех этих топонимических перифраз. Трогательная она потому, что адресована тем жителям России, которые не могут побывать ни в Венеции, ни в Париже, ни в Швейцарии по очень простой и распространенной причине – у них нет средств. Газета предлагает очень легкий выход. Стоит привести эту небольшую заметку полностью.

«Лето в разгаре, и на нас отовсюду – из телевизора, газет и, кажется, уже из унитаза – обрушиваются рекламные призывы немедленно посетить «дешевую» Италию за восемьсот евро или «смехотворно недорогую» Францию долларов эдак за семьсот.

А что делать тем людям (а их в России – большинство), которым такие цены кажутся не смешными, а фантастическими, потому что семьсот долларов – это полугодовой бюджет семьи? А в Париж тем не менее хочется… Журналисты «АиФ» попытались отыскать аналоги жемчужин мирового туризма у нас в России, куда можно съездить совсем незадорого. Мы нашли Венецию, Ибицу и даже Барбизон – знаменитый французский городок художников!

Старинный городок Вышний Волочок так и называют – «русская Венеция», тут даже есть несколько ресторанов с таким названием. Со всех сторон его окружают реки и озера, а центр живописно обвит несколькими каналами, образующими семь островов. Хочется «еще немножко Италии» – пожалуйста! Музей-усадьбу «Архангельское» (15 минут от московской станции метро «Тушинская») Александр Бенуа так и назвал – «русская Италия». Кружевные кованые каменные решетки, амуры с дельфинами, церковь, как будто облитая взбитыми сливками, и, наконец, великолепный дворец на берегу Москвы-реки – белиссимо! Некоторые экскурсоводы, впрочем, сравнивают дворец в Архангельском с «парижским» Версалем, так что, погуляв вокруг него по парку со скульптурами, вы убьете двух иностранных зайцев – как бы побывав и в Италии, и во Франции.

Закрепить «французскую» тему легко можно в Тарусе. Помимо своей пряничной красоты этот зеленый городок на Оке известен еще и тем, что его называют «русским Барбизоном». Напомним, Барбизон – это знаменитый городок во Франции, где в XIX веке обосновалась колония художников, писателей и поэтов. В Тарусе их, похоже, жило не меньше – Цветаева и Паустовский, художники Поленов, Борисов-Мусатов, Крымов, Ватагин и др.

Страсть как хочется в Швейцарию? Да ради бога! Запасаетесь швейцарскими шоколадками – и вперед на Алтай. Удивительное по красоте Телецкое озеро, окруженное многовековыми кедрами и снежными вершинами, уже давно зовут «русской Швейцарией».

Русская Германия – это, как известно, Калининград и Светлогорск, еще недавно бывшие Восточной Пруссией и прямо-таки утыканные резными, как шкатулочки, немецкими церквями-соборчиками. Русский Иерусалим – он в трех шагах от Москвы, так и называется – Новый Иерусалим, и храм в нем не менее удивительный, чем знаменитый храм Гроба Господня, только, ясное дело, поменьше раз в пятьдесят. Поездка в Петербург вообще фантастически экономична, потому что вы как бы побываете и в Амстердаме, и в Стокгольме, и опять же – в Венеции, ведь нашу красивейшую Северную столицу с чем только не сравнивают. Геленджик, обрастающий аквапарками и дискотеками с космической скоростью, все чаще сравнивают с культовым молодежным островом Ибица. В Выборг ездят любители «финского колорита», в Севастополе копаются в руинах Херсонеса поклонники Греции, а в Коломне по улицам пыхтят старинные трамвайчики, сильно похожие на своих знаменитых «товарищей» из Лиссабона. Европа рядом!»

Особого внимания заслуживают названия стран, принятые в китайском языке. Они имеют открытую внутреннюю форму, это не просто географический ярлык, прицепленный к участку земли, исторически сложившемуся как дом какого-либо народа и чаще всего образованный из названия этого народа (Нидерланды как нижние земли, Кот д’Ивуар – Берег слоновой кости – другой вариант наименований, менее распространенный). Китайцы пошли своим оригинальным путем. Они дали странам название-характеристику и при этом, что особенно важно и правильно – почти всегда положительную и даже комплиментарную.[23]

Элемент Го – значит государство, держава.

Англия – Ин Го – государство выдающегося таланта,

Франция – Фа Го – государство логики закона,

Германия – Дэ Го – государство нравственного примера,

США – Мэ Го – прекрасное госудраство,

Индия – Тянь Чжу Го – государство небесной веры,

Тайланд – Тай Го – цветущее государство,

Тибет – Си Цзян – кладезь истинных ценностей.

Такие «возвышающие», комплиментарные названия – замечательный дипломатический прием. Неважно, что государство нравственного примера развязало все страшные мировые войны, а прекрасное государство сбросило атомную бомбу на мирное население, название прощает любой исторический грех и взывает к миру и дружбе, пробуждая «чувства добрые». Тут и очень тонкая политкорректность, и толерантность, и дипломатичность. В конце концов, если очень много раз повторять «халва», во рту может стать сладко.

Свою страну китайцы назвали скромно, без пышных эпитетов: Чжун Госрединная страна. Срединная значит центральная, центр земли, центр мироздания. Очень дипломатично. Народ, не искушенный в дипломатии, «себе позволяет» и все чужие страны и их народы называет ян гуй (или вай гуй) – заморские черти.

Страны – ближайшие соседи получили как бы нейтральные, но отнюдь не открыто восхваляющие названия: Россия – Э Гогосударство неожиданностей (затягивания решений и внезапных перемен). Монголия – Мен гутемная старина.

Комментарии излишни.

Впрочем, на самом деле собственные имена – топонимы, антропонимы и др. – составляют обязательный компонент комментариев к литературным произведениям, особенно – переведенным с иностранного языка.

При этом один из важных параметров хорошего качества комментирования – это раскрытие социокультурных коннотаций.

Иллюстративным материалом послужили комментарии к «Повестям Белкина», изданные в учебных целях для англоязычных учащихся, изучающих русский язык:

  1. в Лондоне (Three Tales by Pushkin. Translated by R.T. Curral. London, 1945);
  2. в Оксфорде (A.S. Pushkin. Tales of the Late Ivan Petrovich Belkin. Oxford, 1947);
  3. в Москве, издательством «Русский язык» (А.С. Пушкин. Повести Белкина. М., 1975;
  4. в Калифорнии (A. Pushkin. Complete Prose Fiction. Translated by P. Debreczeny. California, 1983).

Приемом социокультурного комментария, раскрывающего национальные особенности восприятия географического названия могут послужить пояснения названия Тула («запечатав оба письма тульской печаткой» – в «Метели»), которое для русских ассоциируется с самоварами, Левшой, искусными оружейниками и лучшими в России мастерами по литью, металлу и серебру.

London, 1945:

Tula is the capital of the government of the same name in Central Russia. It is famous for the manufacture of hardware (iron and silver) [Тула – главный город губернии того же названия в центральной России. Знаменит изделиями из металла (железа и серебра)].

Oxford, 1947:

So called because of the town of Tula famous for its metal-work [Называется так в связи с Тулой, знаменитой изделиями из металла].

Moscow, 1975:

A seal made in the town of Tula, which was famous for its hardware (iron and silver) [Печатка сделана в Туле, знаменитой изделиями из металла (железа и серебра)].

Посмотрим комментарий к имени Артемиза, упомянутому в «Метели» в следующем контексте: «Соседы, узнав обо всем, дивились ее постоянству и с любопытством ожидали героя, долженствовавшего наконец восторжествовать над печальной верностью этой девственной Артемизы».

London, 1945:

Artemisia. Queen of the city of Halicarnassus in Caria renowned in history for extraordinary grief of the death of the husband (fourth century B.C.) [Артемисия, царица из города Галикарнаса в Карии, вошедшая в историю как безутешная вдова, скорбящая по умершему мужу (IV век до Р.Х.)].

Oxford, 1947:

Artemisia 2 (4-th century B.C.), queen of Halicarnassus in Asia Minor who erected in memory of her husband Mausolus a magnificent monument therefore called Mausoleum, which was considered one of the seven wonders of the world [Артемисия 2 (IV века до Р.Х.), царица Галикарнаса в Малой Азии, воздвигла в память о своем муже Мавсоле великолепный памятник, получивший поэтому название мавзолея, считавшегося одним из семи «чудес света»].

Moscow, 1975:

Artemisia (4-th cent. B.C.), a legendary queen of Halicarnassus, Asia Minor, known for her boundless devotion to her husband, King Mausolus. After King’s death she had a magnificent tomb (the Mausoleum) built in his memory. One of the wonders of the World [Артемисия (IV век до Р.Х.), легендарная царица Галикарнаса в Малой Азии, известная своей безграничной преданностью своему мужу, царю Мавсолу. После смерти царя она построила великолепную гробницу (мавзолей) в его честь. Одно из «чудес света»].

California, 1983:

Artemisia (350 d. ca. B.C.) bereft widow of Mausolus, King of Caria (d. ca. 353 B.C.) erected a tomb (Mausoleum) in his memory in Halicarnassus [Артемизия (350 г. до Р.Х.), безутешная вдова Мавсола, царя Карии (умер в 353г. до Р.Х.), воздвигла гробницу (мавзолей) в память о нем в Галикарнасе].

Из приводимых четырех комментариев оксфордский наиболее энциклопедичен: сообщает место, время, события, положение Артемисии, дает сведения о мавзолее как об одном из семи «чудес света» (что не имеет большого отношения к контексту произведения), но не упоминает главного в контексте «Метели»: что Артемиза – это символ безутешной скорби по умершему мужу. Этот социокультурный компонент подчеркнут в лондонском и московском комментариях и присутствует в калифорнийском. При этом в лондонском комментарии очень скупо даны энциклопедические сведения (вообще не упомянуты ни Мавсол, ни мавзолей). По-видимому, наиболее удачным следует признать московский комментарий, сочетающий сведения и чисто информативного (энциклопедического), и социокультурного характера.

Пояснения к названию Разгуляй (повесть «Гробовщик») в московском комментарии носят чисто энциклопедический характер: «the name of square in Moscow [название площади в Москве]». Оксфордский же комментарий к тем же, но уточненным данным (не площадь, как в современной Москве, а квартал в Москве пушкинских времен) – «a quarter in Moscow», прибавляет контекстуально-ориентированное: «close to the Basmannaya where Adrian used to live [недалеко от Басманной, где раньше жил Адриан].

В пояснениях к реальным фактам фразы, с которой начинается «Гробовщик» («Последние пожитки гробовщика Адриана Прохорова были взвалены на похоронные дроги, и тощая пара в четвертый раз потащилась с Басманной на Никитскую»), читателю важно узнать не только то, что имеются в виду Басманная и Никитская (затем улица Герцена, сейчас Большая Никитская) улицы, расстояние между которыми равно 3 милям (московский комментарий), сколько то, что эти две улицы были в те времена крайними точками Москвы – одна на северо-востоке, другая на юго-западе, то есть дроги тащились с одного конца Москвы на другой (оксфордский комментарий). В современной Москве оно было бы как от Бусиново до Бутово.

Для более полного понимания характера будочника Юрко («Гробовщик»), которого автор сравнивает с «почтальоном Погорельского», важно знать не только, что это герой повести «Лафертовская маковница» (1824) писателя Антония Погорельского (псевдоним Алексея Перовского, 1787-1836) – эти сведения дают все комментарии, но и социокультурные коннотации – то, что это образ верного слуги (московский комментарий).

Из приведенного материала видно, что незнание социокультурного фона языковых явлений, неспособность заглянуть за занавес слов, проследить путь – через два зигзага – от реальности к понятию, от понятия – к слову, недооценке «сил противника» – чужого языка и культуры – ведет к невозможности преодолеть языковой и культурный барьеры, подрывает мечту людей о единстве, о сотрудничестве, о мирной и дружной жизни.

Главное – осознать эти трудности, а тогда можно все преодолеть.

 


[1] Сипко Й. Этнокультурные коды языковых реминисценций и проблемы их перевода. IX Международный Конгресс МАПРЯЛ. Братислава, 1999г.

[2] Майерс Л.М. Пишем по-английски (перевод В.В. Сидельникова, А.Н. Мамонтова). Метроном Аптекарского острова, 4/2005, «ЛЭТИ», СПб, сс. 92-93.

[3] Лапшина Мария. Что такое «языковая» картина мира? STUDIO, № 3, 2000г, СПб университет, стр. 35-37.

 

[4] Цун Япин. Национально-культурная коннотативная ситуативная лексика в русском и китайском языках. Вестник МГУ. Серия 19. Лингвистика и межкультурная коммуникация, № 1, 2006г. сс. 189-190.

 

[5] Хуан де Диос Луке Дуран, Франсиско Хосе Манхон Посас. Испанский язык и национальный характер испанцев. Язык и речевая деятельность. СПб, издательство Санкт-Петербургского университета. ,1998г. стр. 96-97.

[6] Шахова Н. Кому дано предугадать. Русский журнал (вне рубрик). www.russ.ru, 20.03.2000, с. 4.

[7] Материалы китайского языка – из личного общения с кандидатом культурологии Цао Юнцзе, а также из магистерской диссертации Би Юэ (факультет иностранных языков МГУ): Speech Activity as Cultural Phenomena, Речевая деятельность как феномен культуры: концепция речевого поведения в национально-культурном аспекте. МГУ, 2004

 

[8] Mazrui A.A. The Political Sociology of the English Language. Mouton. The Hague, 1975, p. 8.

 

[9] См. Васильев А.П., Кузнецова С.Н., Мищенко С.С. Каталог названий цвета в русском языке. М., Смысл, 2002г.

[10] Англо-русский словарь по лингвистике и семиотике. Под ред. Баранова А.Н., Добровольского Д.О. М., Азбуковник, 2001 год.

[11] Русский журнал (Вне рубрик) www.russ.ru. 28 марта 2000 года.

 

[12] По материалам Би Юэ. Речевая деятельность как феномен культуры: концепция речевого поведения в национально-культурном аспекте. Магистерская дисс., МГУ, 2004г.

[13] Т.В. Ларина. Доминантные черты английского вербального коммуникативного поведения. «Филологические науки» № 2, 2007г., с. 72).

[14] Newcomer’s Almanac. A Newslеtter for Families New to the United States. March, 1996

[15]Рылов Ю.А. Аспекты языковой картины мира: итальянский и русский языки. Воронеж, 2003

[16] The Guardian Weekend. August 14, 1999, p. 52.

[17] Newcomer’s Almanac. Ibid.

[18] Трубачев О.Н. Русская энциклопедия и ее антиподы: Хатчинсоновская карманная энциклопедия. Русская словесность, № 3, 1997

[19] Шахова Н. Указ. соч. с. 11

[20] См. об этом Рылов Ю.А. Аспекеты языковой картины мира: итальянский и русский языки. Воронеж, 2003

[21] Фатющенко Андрей. Воюющий остров. «Вокруг света» № 10, 2003

[22] Рылов Ю.А. Антропонимы в языковой картине мира. «Языки и картина мира». Всероссийская научная конференция» Тула 2002

[23] Далее – из материалов Кузнецова В.А. заслуженного профессора МЭИ, неоднократно работавшего в Китае.

< Предыдущая страница | Следующая страница >

 
Нравится Нравится  

Школа юного регионоведа


Основная информация
Запись в школу:

Заполните форму по ссылке - запись
E-mail: regionoved2005@yandex.ru
https://vk.com/public149054681


Выпуски журнала "Россия и Запад: диалог культур"