Главная Публикации Статьи Понятие «отечество» в русской культуре XVIII века (Смирнова Г.Е.)

Понятие «отечество» в русской культуре XVIII века (Смирнова Г.Е.)

Смирнова Г.Е.

к.и.н., доцент
кафедры региональных исследований


Статья опубликована в Сборнике материалов 10-й конференции «Россия и Запад: диалог культур», Т.1. М., 2003


Одной из задач современных культурологических исследований является попытка воссоздать национальную картину мира. Очевидно, что одно из основных мест в ментальности любой нации принадлежит понятию «отечество», оно входит в число важнейших инструментов самоидентификации, интегрируя личность и социум. Без реконструкции смысла, содержания и эволюции понятия «отечество» невозможно представить себе историю культуры любого народа.

Для россиянина XVIII века само понятие «отечество», идея о «служении всеобщему благу» во славу Отечества, дабы подданные императора в «лучшее и благополучнейшее состояние приходили»[i], становятся основным ценностным ориентиром эпохи. Кроме того, оно является базисом для формирования национального самосознания, что подразумевает осознание индивидом национальной общности с другими индивидами, разделяющими единую территорию, некоторые общие традиции, создающими общую национальную культуру, имеющими единые религиозные верования. Национальное самосознание формирует определенное отношение к другим нациям, чувство национальное гордости, этнической целостности.

XVIII век, век кардинальных перемен во всех отраслях жизни российского общества и российского общественного сознания, породил изменения в национальном самосознании. Суть данных изменений лежит в модернизации и «вестернизации» всех сторон жизни российского общества. Но модернизация российского общества, по меткому замечанию американского историка Г. Роггера, это «не слепая реакция масс, не божественное провидение, но результат деятельности наиболее образованной, ясно выражающей свои мысли части общества, той самой части, которая в наибольшей степени подвержена «вестернизации». (…)  Дабы не чувствовать свою несостоятельность перед  представителями западной культуры, плодами ее культуры,  лучшие люди России были вынуждены выработать для себя собственную модель самоидентификации, которая позволила бы им годиться собственной культурой и соотносить себя с ней»[ii].  И выработанное передовыми людьми XVIII столетие отношение к своему Отечеству стало уникальным, не имеющими аналогов в других культурах.

На примере XVIII столетия возможно проследить определенную тенденцию, присущую российскому сознанию. Если в начале века четко прослеживается концепция служения государю, помазаннику Божьему, а в его лице и всему Отечеству, то к концу изучаемого периода ориентир явно смещается. Служить Отечеству, то есть нации – это главное.

В рамках небольшого доклада невозможно дать полный анализ исторических причин и социальных последствий данной тенденции, которые проявились в изменениях ментальных моделей общественного сознания. Но поскольку национальное самосознание непосредственно связано и является продуктом деятельности отдельной личности, представляется важным определить: какой именно личности? Каково ее место в обществе и, что особенно актуально для XVII столетия, века расцвета крепостного права и абсолютизма в России, как соотносится свобода личности и степень значимости данной личности для всего Отечество. Какое влияние оказали на отношение российского общества к данным проблемам идеи Просвещения, зародившиеся в Англии в конце XVII века и получившие свое дальнейшее и идейное развитие во Франции, получившие признание в России конца XVIII столетия. Анализу вышеперечисленных аспектов и будет посвящен мой доклад.

В XVIII веке вопрос о свободе личности, о степени и правомерности данной свободы обсуждался весьма широко. Существование в России крепостного права, с одной стороны, и сословного государства – с другой, сделало его очень актуальным. Существовали три основные позиции, высказанные по этому вопросу: официальная – государственная (охранительная), либеральная, радикальная.

Государственная позиция лучше всего была озвучена императрицей Екатериной II, которая в дискуссии с Д.И. Фонвизиным, напечатанной в журнале «Собеседник любителей российского слова», так определила, в чем состоял национальный характер русских: «В остром и скором понятии всего, в образцовом послушании и в корени всех добродетелей, от Творца человеку даденых»[iii]. Ни слова о свободе личности – напротив: «образцовое послушание» как залог добродетели. «Долг наш, - писала Екатерина, - как христиан, так и сограждан, вели иметь поверенность и почтение к установленному для нашего блага правительствам и не поносить их поступками и несправедливыми жалобами»[iv].

На несколько другой позиции стояло либеральное просветительство.  В проповеди  П.А. Словцова, произнесенной 10 ноября 1793 года, читаем: «Правда, что спокойствие следует из повиновения, но от повиновения до согласия столько же расстояния, сколько от невольника до гражданина. (…)  Итак, когда тишина служит чаще знаком притеснения, что значат таковые монархии? Это – великие гробницы, замыкающие в себе несчастные стенящие трупы, и троны их – эти пышные надгробия, тяжко гнедущие оные гробницы. Народы злополучны! (...) Могущество монархии есть коварное орудие, источающее оную, и можно утверждать, что самая величественная для нее эпоха всегда бывает роковою годиною… Не заключайте, что церковь роптала противу сих покровителей отечества. Нет!  ...Она заповедует токмо сие, чтоб герой, усыпанный гордыми лаврами, не презрел должности; чтоб при его величии и украшениях не вменил в обиду прославлять веру христианскую: обыкновенное у нас величие, чтоб возвысясь по одной линии к славе, по другой – упасть обратно (…) должно слушаться более Бога, нежели человеков»[v]. Только свободный гражданин может быть достойным сыном Отечества, а подлинный герой и руководитель обязан служить образцам добродетели. Послушание прекрасно, но только в купе со свободой, свободное послушание достойному члену общества, который не забывает о своем долге перед согражданами, перед Отечеством. В величии не должно государству и его членам забывать о религии и чувстве долга, которые для автора – понятия неотделимые.

Следует отметить, что под воздействием идей Просвещения отношение российского дворянства, его передовой части, к религии несколько изменилось. Это не означает, что мы сталкиваемся с атеизмом – отнюдь нет. Но происходит основательное осмысление роли церкви в формировании личности и влияния ее на сознание современников. Они пропитываются идеями добродетели, что подразумевает «великодушное стремление человека жертвовать другому своим благосостоянием». И «чем такая жертва важнее, тем славнее добродетель»[vi]. Невозможно просто провозглашать (как это было в начале века) – необходимо наполнить понятие содержанием. Ю.М. Лотман писал по этому поводу: «От Ренессанса до Просвещения складывалась концепция замены богочеловека человекобогом, обожествления прекрасной природной сущности человека, утверждение его предназначенности к земному счастью. В XVIII столетии идеи терпимости и человеколюбия, развиваемые просветителями сознательно и активно, противопоставлялись христианству как философия права человека на земное счастье. В основу этики клался разумно понятый эгоизм неиспорченной социальными институтами и предрассудками человеческой личности. Однако «антихристианский» не означало «антирелигиозный». Число атеистов не только в русской культуре XVIII века, но и в культуре французского Просвещения относительно невелико. Гораздо чаще мы сталкиваемся с разнообразными, порой причудливыми, смесями философского сенсуализма, деизма, традиционного православия, кощунства, мистицизма, скептицизма, Бог ведает, каким образом умещавшимися в головах русских людей XVIII в.  Но идеи природного равенства людей, врожденной свободы человеческой личности, веры в человеческий разум, неприязненного отношения к предрассудкам, веры в неизбежность грядущего «братства человеков» оказывали мощное воздействие на умы. На этой основе формировалось стремление отделить христианство от церковности и вычленить в нем гуманистическое ядро»[vii]. Именно поиск своего места в реальном непростом мире, полном противоречий, обусловил распространение в России масонства.

Однако вернемся к основной теме нашего доклада, проанализируем позиции еще нескольких представителей либеральной концепции осмысления роли отдельной личности в государстве и соотношения значимости последней для процветания своего Отечества.

Справедливым в понимании передовых представителей российского дворянства может быть только правовое государство, где «обязательства между государем и подданными суть равным образом добровольные»[viii]. И только всеобщее соблюдение законов может сделать государство Отечеством. «Где же произвол одного есть закон верховный, тамо прочная общая связь и существовать не может [подразумевается связь между государем и государством – Г.С.]; тамо есть государство, но нет Отечества, есть подданные, но нет гражданина, нет того политического тела, которого члены соединялись бы узлом взаимных прав и должностей… Деспотичество, рождающееся обыкновенно от анархии, весьма редко в нее опять не возвращается»[ix]. Тот же образ мы видим в оде «Вольность» Радищева. Только справедливость монарха, подчинение его воли интересам всего Отечества могут породить положительное отношение к нему сограждан. В противном случае монарх не достоин уважения, а государственная машина, не признающая законов, обязательных для всех  обречена на бездействие и крах.

Эти мысли, высказанные Д.И. Фонвизиным (убежденным монархистом), разделяли многие его передовые современники. И дело здесь не только в распространении трактатов Джона Локка, Томаса Гоббса и других философов, разрабатывавших теорию естественного права, не только во влиянии идей французских просветителей – все завоеванные свободы требовали законодательного закрепления, а череда дворцовых переворотов предшествующего периода истории показала, насколько непрочными могут оказаться и социальный статус и  материальное благополучие. Феодальный строй,  крепостное право стали естественным тормозом развития производства – а перед глазами экономические достижения европейских стран, прежде всего, Англии. У государя России есть один выбор: или стать «душой правимого им общества»[x], или закрыть глаза на негативные процессы, в нем происходящие, ведь «преступник чем знатней, тем более он винен»[xi] (И.И. Дмитриев). «Просвещенный и добродетельный монарх начинает великое свое служение немедленным ограждением общей безопасности посредством законов непреложных»[xii]. Отечество должно быть защищено при помощи  незыблемости правовой системы. «Без непременных государственных законов непрочно ни состояние государства, ни состояние государя. Не будет той опоры, на которой их общая сила утвердилась»[xiii] (Н.И. Новиков, журнал «Трутень»).

И помощью в сохранении порядка, опорой государственной власти, гарантом сохранности Отечества призвано быть просвещенное дворянство, которое, по мнению все того же Фонвизина, является «почтеннейшим из всех состояний, долженствующее оборонять отечество купно с государем»[xiv].

Дворянин должен служить на благо Отечества, ибо «нет состояния подлого, кроме бездельников»[xv]. Хотя Екатерина  придерживается несколько другого мнения: «…жить в обществе не значит не делать ничего»[xvi]. Современники не соглашаются с нею.  «Ежели, как некоторые того желают, умножится одно только старинное дворянство и пренебреженно будет вновь пожалованное, то, по мнению моему, это послужит в подрыв государственной службе, ибо прочие, недворянские сословия, не видя себе равного с дворянами за службу возмездия, будут служить принужденно, без всякой ревности и любви к отечеству. Не имея в виду заслужить в своем же отечестве отличного достоинства, они сделаются как бы не сынами отечества …между  тем как в прошлое время многие из простого звания, усердствуя своему государю и отечеству, чтобы достигнуть сего драгоценного достоинства, жертвовали в службе жизнию; иные же, посвяти труды свои и знания делам гражданским, заявили себя полезными членами общества»[xvii] (Я.П. Козельский. «Законы о преимуществах дворянства»). Образцом подражания выступают герои прошлого (недаром авторы предшествующей эпохи воспевали их славные дела). Период реформ Петра сделал возможным выдвижение представителей не только знатных дворянских родов на ведущие посты в государстве. Именно это так привлекает авторов второй половины века. «В низком состоянии можно иметь благороднейшую душу, равно как и весьма большой барин может быть весьма подлый человек»[xviii].

Быть достойным гражданином Отечества может  только личность  добродетельная. Фонвизин определяет добродетель как  «великодушное стремление человека жертвовать другому своим благосостоянием». Он подчеркивает,  что «чем такая жертва важнее, тем славнее добродетель»[xix]. По мнению столь читаемого в России XVIII века французского энциклопедиста Поль-Генриха-Дитриха Гольдбаха, в «приносимой и творимой нами ближнему и обществу полезности состоит достоинство и величие человека и сама добродетель. (…) Одним словом, все нас обязывает служить по силе и способности нашему отечеству и вспомоществовать, сколько есть в нашей возможности, благоденствию наших сограждан и всего рода человеческого»[xx] (журнал «Зеркало света», 1787 год).

Помимо добродетели современникам была знакома, считалась непременным признаком достойного гражданина Отечества и такая черта характера, как любочестие (ср. честолюбие, любочестивый – воздающий честь, почет[xxi]). И то, как раскрывает это понятие Д.И. Фонвизин, характеризует эпоху и отношение россиян к своей стране. Приводя в пример подвиги героев римской и греческой  республики, Фонвизин пытается воспитать чувства современников, еще раз напомнить о долге перед страной, возводя оный в ранг общечеловеческого.  «Когда целые народы поставляли еще честь свою в свободе, а свободу в едином благородном образе мыслей, любовь к отечеству была тогда сладчайшее тех народов чувствование. Сильнейшее самолюбия, исполненное нежности, прелести и приятности, слово отечество заключало все то, что души возбудить и возвысить может. Оно отнимало от смерти жало и от сладострастия победу. Сей прекрасный огонь горел во всех сердцах, все сердца пылали ко своему отечеству. Крепкие в страданиях, бесчувственные к собственным своим бедствиям, и тем усерднее ко всеобщему блаженству, ничего другого они не желали, кроме пользы отечества, честь его предпочитали чести своих предков, всеобщее же благо частному… Когда дело шло о всеобщем благе, перед алтарем отечества разрывали они узы доброжелательства, любви и нежности к отцу и матери, к детям и сородичам. (…) Перед Марафонскою битвою все афинские полководцы отдали права свои Милфиаду, яко искуснейшему, дабы ради блага отечества оставить на высочайшей чреде того, кто имеет наибольшие достоинства»[xxii].

По мнению автора, любовь к Отечеству может достичь наивысшего своего проявления только в стране, где свобода есть образ мыслей. Но какую именно свободу  он подразумевает? В устах Фонвизина – это, конечно же, свобода быть равным перед законом, то есть свобода жителей правового государства. Но эти жители нуждаются в руководстве, как жители Афин перед Марафонской битвой. То есть автор совсем не радеет об отмене монархии, но о «приращении благородного честолюбия», об обществе, где  жива «любовь к добродетели, единодушию, вольности, религии, отчеству, законам, а ненависть к яду чужих нравов, роскоши, неге и хищению во все сердца врезаются»[xxiii].

Наиболее радикальные взгляды на проблему осмысления свободы личности в государстве принадлежат А.Н. Радищеву. Если предшественники Радищева заявляли, что народ может быть освобожден только при условии его просвещенности («когда низшие классы моих соотечественников будут просвещены, тогда они будут достойны свободы»[xxiv] - мнение Е.Р. Дашковой), что «совершенной равности между человеком быть не может», так как «сама природа…располагая порядок общежития человеческого, разными дарованиями разных людей снабдила, (…) распределяя иных быть правителями и начальниками, других добрыми исполнителями, и, наконец, третьих – слепыми действующими лицами»[xxv] (М.М. Щербатов. «Размышления о дворянстве»), Александр Николаевич был совершенно иного мнения. Рисуя в своем воображении идеальную модель Отечества, во первых, он искренне верил, что «отечество наше есть приятное божеству обиталище, ибо  сложение его не на предрассудках  и суевериях основано, но на внутреннем нашем чувствовании щедрот отца всех…  Родившись среди свободы сей, мы истинно братьями друг друга почитаем, единому принадлежим семейству, единого имея отца – Бога»[xxvi] («Проект в будущее»). Заметим – не отца Отечества – императора, а отца Всевышнего – Бога. Все рожденные в Отечестве изначально равны, но «не все, рожденные в Отечестве достойны величественного наименования сына Отечества (патриота). Под игом рабства находящиеся не достойны украшаться сим именем…»[xxvii] («Рассуждение о том, что есть сын Отечества»). Только свободный человек может быть гражданином – свободный юридически, морально, свободный в своих измышлениях.  «Свобода человека заключена в избрании лучшего, что сие лучшее познает он и избирает посредством разума, достигает пособием ума и стремиться всегда к прекрасному, величественному, высокому»[xxviii].

XVIII столетие полностью изменило российскую картину мира. Постепенная трансформация патриархального общественного сознания (в сторону более прогрессивного), модернизация всех сторон жизни российского общества изменили содержание понятия «отечество». Но суть его осталась неизменной, ориентированной, прежде всего, на общественное созидание, что является характерной чертой российского национального характера, коллективистского по своей сути. Вектор личностных интересов ориентирован не на отдельную личность (как, например, это было в Англии изучаемого периода), но на общество в целом, на отдельного человека, как часть единого целого. Данная тенденция, свойственная патерналистским культурам, сохраняется в общественном сознании россиян, имеет разнообразные проявления и современной жизни.



[i] Петр I. Манифест о вызове иностранцев. 1702 г. ПСЗ – 1. Т.4. № 2467

[ii] Rogger Н.  National Consciousness in XVIIIth Century Russia. Harvard University Press, 1960. P.276-277.

[iii] Фонвизин Д.И. Собрание сочинений: В 2 т. М.-Л: ГИХЛ, 1959. Т. 2. С. 274.

[iv] Пекарский П.П. Материалы для истории журнальной и литературной деятельности Екатерины II. СПб., 1863. С. 3-4.

[v] Избранные произведения русских мыслителей. Т.1. С. 402-403.

[vi] Фонвизин Д.И. Указ. соч. Т.1. С. 227.

[vii] Лотман Ю.М. Русская литература послепетровской эпохи и христианская традиция \\ Ю.М. Лотман и тартусско-московская семиотическая школа.  М.: «Гнозис», 1994. С. 370-371.

[viii] Фонвизин Д.И. Собрание сочинений. Т.1. С. 31.

[ix] Там же. Т.2. С 255.

[x] Там же. С. 259.

[xi] Дмитриев И.И. Полное собрание стихотворений.  М., 1986. С. 99.

[xii] Фонвизин Д.И. Указ. соч. С. 266.

[xiii] Избранные произведения русских мыслителей второй половины XVIII века: В 2 т. М., 1952. Т. 2. С. 254-255.

[xiv] Фонвизин Д.И.Указ. соч. С. 265.

[xv] Там же. Т.1. С. 227.

[xvi] Там же. С. 273.

[xvii] Избранные произведения русских мыслителей второй половины XVIII века. Т.1. C. 646-647.

[xviii] Фонвизин Д.И. Указ. соч. Т.1. С 227.

[xix] Там же. С. 227.

[xx] «Зеркало света», СПб., 1787. Ч.5. С.382.

[xxi] Даль В.И. Толковый словарь великорусского языка: В 4 т. М.: АСТ, 2001. Т.2. С. 461.

[xxii] Фонвизин Д.И. Указ. соч. Т. 2. С. 298-299.

[xxiii] Там же. С. 303.

[xxiv] Дашкова Е.Р. Записки княгини Дашковой. СПб., 1907. С. 101-102.

[xxv] Щербатов М.М. Сочинения:  В 2 т. СПб., 1896-98. Стб. 222-223.

[xxvi] Радищев А.Н. Полное собрание сочинений. Т. 1. С. 311-312.

[xxvii] Там же.  С. 215.

[xxviii] Там же.  С. 125.

 
Нравится Нравится