Главная Публикации Статьи Историко-культурные достопримечательности как «места памяти» в россии Второй половины XIX – начала XX вв.: Региональный масштаб (И.И. Руцинская)

Историко-культурные достопримечательности как «места памяти» в россии Второй половины XIX – начала XX вв.: Региональный масштаб (И.И. Руцинская)

Руцинская Ирина Ильинична

доктор культурологии, профессор
кафедры региональных исследований
факультета иностранных языков и регионоведения
МГУ имени М.В. Ломоносова
Тел.: 8(495)7340255
e-mail: irinaru2110@gmail.com


Социально-гуманитарные проблемы современности: человек, общество, и культура. Монография. Кн.4. Красноярск: Научно-инновационный центр, 2011. С. 16-42.


Понятие «места памяти», введенное в научный оборот французским ученым Пьером Нора, в настоящее время широко востребовано у той части научного сообщества, которая обращается к изучению проблем исторического сознания и коллективной (социальной) памяти. Семитомный труд П.Нора и его единомышленников, изданный в Париже в 1984-1992 гг.[22], стал масштабным исследованием, позволившим по-новому взглянуть на возможность изучения символических объектов, конструирующих коллективную память нации, а, следовательно, ввел память в качестве объекта исследования в поле исторических, социологических, культурологических штудий. В ряде работ, изданных в последние годы, исследуются «места памяти» разных народов, в разные периоды, на разных источниках.

Проблема узости эмпирической базы для подобного рода исследований заставляет расширять круг традиционных источников, вводя в научный оборот доселе не задействованный в данном аспекте материал.

В представленной работе для изучения региональных «мест памяти» - а точнее, способов их интерпретации и репрезентации - используются региональные путеводители, возникшие в России во второй половине XIX века.

Являясь феноменами формирующейся массовой культуры, данные тексты, отражали характерную для эпохи эволюцию способов и форм репрезентации регионального прошлого, процесс поиска исторических оснований региональной идентичности в России второй половины XIX – начала ХХ вв.


1.Региональный путеводитель как источник


Термин, введенный П.Нора, и стоящая за ним концепция, имеют не только своих апологетов, но своих критиков и противников. Не ставя цели всестороннего анализа критических работ и перечисления «списка» всех претензий, упомянем лишь некоторые из них, существенные с точки зрения темы данной работы.

Особенно частые нарекания у отечественных ученых вызывает сам термин. Причем эти нарекания адресованы не столько французскому «lieux de mémoire», сколько его буквальному русскому переводу. «Местом памяти» П.Нора называет «всякое значимое единство, материального или иного порядка, которое воля людей или работа времени превратили в символический элемент наследия памяти некоторой общности» [11:79]. Подобное определение позволяет толковать понятие чрезвычайно широко. Французские исследователи включают в него (применительно к коллективной памяти Франции) в том числе такие «объекты», как «Историю Франции» Лависса, Марсельезу, Жанну Д`Арк, французские вина и т.д. Однако в русском языке словосочетание «места памяти» настраивает на предельно конкретное восприятие стоящих за ним артефактов, подразумевая их материальную природу и пространственную локализацию. В результате термин либо закавычивается (что, на наш взгляд, является удачным способом указать на необходимость отказа от его буквального прочтения), либо заменяется более адекватными, с точки зрения авторов, переводами. Так В. Мильчина предлагает использовать словосочетание «памятные места»[9]. Подобная замена не представляется удачной, так как, в сущности, не приводя к значительному расширению толкования, предлагает отказаться от вполне устоявшегося термина.

В рамках нашего исследования проблема терминологии если не снимается совсем, то, по крайней мере, деактуализируется, так как предметом изучения является только один из видов «мест памяти».

Согласно классификации П.Нора, «места памяти» подразделяются на топографические (архивы, библиотеки и музеи), монументальные (кладбища и архитектурные сооружения), символические (коммеморативные церемонии, паломничества, юбилеи) и функциональные (учебники, автобиографии и мемуары)»[22]. Критикуя данную классификацию, современные исследователи указывают на ее противоречивость и неполноту: «Все эти функционалы действительно в той или иной степени находятся в коллективном пользовании…, однако не все они выступают в качестве источников формирования массовых или обыденных представлений о прошлом (например, архивы). Кроме того, эта типология, с одной стороны, ориентирована на современное общество, с другой – не учитывает наиболее популярных ныне «мест памяти» - кинотеатров, а также кресел, стоящих перед домашними телевизорами» [19: 422-423].

Вместо нее И.М.Савельева и А.В.Полетаев, авторы чрезвычайно глубокой монографии «Знание о прошлом: теория и история», предлагают собственную классификацию источников формирования обыденного знания о прошлом: «научные и научно-популярные источники; аудиовизуальные; массовые и художественные печатные издания; устные и семейные источники»[19: 422]. В обширной группе аудиовизуальных источников авторы выделяют «три достаточно самостоятельных «подвида»: мемориальные сооружения, коммеморации и, наконец, аудио-визуальные источники с «художественным» или научно-популярным оттенком – театральные представления, кинофильмы и телепередачи»[19: 428].

Интересующая нас группа «мест памяти» относится к «монументальным памятникам» по классификации П.Нора или к «мемориальным сооружениям» по И.М.Савельевой и А.В.Полетаеву: архитектурные сооружения и скульптурные монументы, градостроительные комплексы и религиозные святыни, то есть - памятники истории и культуры, размещенные в пространстве российских регионов.

Начиная со второй половины XIX века, перечисленные объекты обретают статус туристических достопримечательностей. Их подают, интерпретируют, популяризируют через новый канал – региональные путеводители. Называя путеводитель региональным, мы имеем в виду не только его содержание, но и место создания. Бедекеры[1], посвященные различным уголкам России, в большом количестве издавались также в Москве и Санкт-Петербурге, однако формой самопрезентации региона - а именно эта функция путеводителей нас интересует - могут считаться только те тексты, которые стали фактом культурной жизни региона, которые созданы представителями местного сообщества. Путеводитель, функционирующий в пространстве зарождающейся и быстро набирающей силу массовой культуры, стал каналом репрезентации всего, что в регионе воспринималось как достойное сохранения, показа, актуализации, рекламирования.

Чрезвычайно важно и другое качество данных текстов. Появление региональных путеводителей в России связано не только с развитием туристской индустрии. Пореформенный период русской истории, как известно, сопровождался становлением региональной идентичности, одной из важнейших составляющих которой является знание о прошлом своего места обитания. Работа статистических комиссий, зарождение и бурное развитие  краеведения, массовое открытие провинциальных музеев, формирование таких научных и мировоззренческих течений, таких как, например, областничество  в Сибири, - все эти факторы свидетельствовали не только о всплеске интереса к региональной истории и культуре, но о целенаправленных поисках исторических оснований для локальной и региональной идентичности. Путеводители в таких условиях стали текстами, призванными репрезентировать складывающиеся представления об общей истории, о «местах памяти»  регионального масштаба. Они впрямую не участвовали в процессе конструирования исторической памяти регионов [2], не выступали «фактором влияния», так как были, в основном, предназначены для «внешнего пользования» - для приезжающих туристов. Но бедекеры фиксировали происходившие в обществе процессы, служили своеобразным зеркалом, отражавшим не только визуальные объекты, но и особенности их восприятия и интерпретации. То есть путеводители могут выступать источником для изучения не только того, о чем в них впрямую говорили, но и того, о чем в них «проговаривались».

Сетования социологов и историков на отсутствие эмпирических материалов, которые позволили бы рассмотреть обыденные представления о прошлом людей определенной социальной группы (особенно, если речь идет не о сегодняшнем дне, а о времени, когда не проводились социологические опросы), привлечением данного источника, конечно же, не снимаются. На основании путеводителей невозможно составить полную картину о темпоральных представлениях в российских регионах второй половины XIX века, однако они предоставляют возможность исследовать отдельные стороны этих представлений.

Данный подход обладает новизной не только в результате введения комплекса источников, до сих пор не рассматривавшихся с подобной точки зрения. На сегодняшний день работ, посвященных изучению исторической памяти отдельных территориальных сообществ России, рассмотренных с исторической дистанции, немного. Внимание отечественных ученых чаще привлекали нация в целом или отдельные сословия, например, крестьянство. Исследованиями, имеющими региональные параметры, можно назвать диссертацию, посвященную месту белозерских святых в коллективной памяти или историческому сознанию русского населения Сибири.

В рамках данной работы важно не только рассмотреть особенности репрезентации обыденных исторических представлений, характерных для разных регионов России, но и провести их сопоставление. Источниками являются путеводители, издававшиеся на протяжении второй половины XIX – начала ХХ вв. в пяти макрорегионах России: Крым, Поволжье, Урал, Сибирь, Европейский Север. Конечно, уровень развития туризма, а соответственно, и количество издаваемых бедекеров, достаточно сильно отличались от региона к региону. Наиболее развитыми в туристском отношении были Крым и Поволжье. Общее количество напечатанных здесь путеводителей исчислялось десятками, а если учесть регулярные переиздания наиболее популярных из них (каждый раз заботливо редактируемые и актуализируемые) – сотнями. Однако и применительно к остальным российским регионам можно говорить не о единичных опытах, а о сложении комплекса бедекеров, издававшихся в крупных губернских центрах. Каждый отдельно взятый путеводитель можно воспринимать как субъективное авторское высказывание, но весь корпус региональных бедекеров выступает вполне объективным источником.


2. Стратегии репрезентации прошлого в эпоху массовой культуры и их отражение в региональных бедекерах


Прежде всего, важно подчеркнуть, что путеводители представляли собой канал репрезентации обыденных представлений о прошлом не всего регионального сообщества, а определенной социальной группы, которую можно обозначить как образованную часть среднего сословия, включавшую местную разночинную интеллигенцию, чиновничество, буржуазию.

В России второй половины XIX века в условиях развивавшегося капитализма происходило изменение роли отдельных социальных групп. Дворянство, на протяжении всего XVIII – первой половины XIX вв. выступавшее в роли культурного лидера, утрачивало свои позиции, что проявилось, в том числе, в утрате его главенствующей роли в процессе конструирования исторической памяти. В предшествовавший, дворянский период русской культуры привилегированное сословие, создавая свою версию прошлого, претендовало на то, чтобы эта версия была историей нации в целом.  Начавшаяся со второй половины XIX века демократизация разных сфер жизни социума выразилась также в притязаниях новой социальной группы на создание своей версии общенациональной и региональной истории.

Эта замена «монополиста» ярче всего проявилась в изменении каналов трансляции представлений о прошлом. С выходом буржуазии «на арену истории» связано зарождение массовой культуры. Виды и жанры этой культуры – популярный исторический роман, кинематограф, научно-популярная литература, книжная иллюстрация, справочные издания - отныне активно участвовали в формировании образов прошлого.

Бросается в глаза общая особенность новых источников обыденных представлений – обилие вторичных текстов. Всевозможные компиляции, научно-популярные, справочные и «художественные» изложения исторических сюжетов серьезно потеснили характерную для предшествовавшего этапа практику обращения к мемуарам, перепискам, путевым заметкам, то есть к первоисточникам.

Вторичные массовые тексты, с одной стороны, упрощали и редуцировали исходный материал, с другой – стремились сделать его легким и занимательным. В результате складывались весьма своеобразные, но легко запоминавшиеся «схемы» описания, которые проявляли удивительную устойчивость к временным трансформациям.

Видом вторичного текста выступали и всевозможные пояснения, сопровождения к памятникам истории и культуры. По верному замечанию современных авторов, «мемориальные сооружения сами по себе не могут выполнять роль источника информации о прошлом  – их «смысл» должен расшифровываться в рамках или устной, или письменной традиции. Проще говоря, для «понимания» любого мемориала вам нужен или экскурсовод, или табличка с надписью. Тем не менее, в сочетании с устными и письменными источниками мемориалы оказываются одним из действенных фактором формирования представлений о прошлом» [19: 429-430].  Эти «таблички с надписью» представляют собой смесь научных и обыденных, достоверных и вымышленных фактов, своеобразную компиляцию письменных и устных источников, которая со временем превращается в каноничную схему максимально сжатого рассказа, бытующего в территориальном (локальном) социуме и фиксирующую внимание на самых значимых сторонах того или иного артефакта.  Эти «схемы» отражены в региональных путеводителях[3]. Так, любой житель Вологды в наши дни расскажет приезжему о самом главном, центральном сооружении города, чрезвычайно важном символе региональной идентичности – Софийском соборе.  Тот объем информации, которым он будет оперировать, который без усилий извлечет из памяти, содержит три факта:

1) Собор построен по приказу Ивана Грозного; 2) Иван Грозный хотел сделать Вологду столицей; 3) Царь отказался от переноса столицы после того, как едва не погиб в Софийском соборе, когда на него упал выпавший из свода кирпич.

Эти имеющие массовое распространение тезисы, были зафиксированы в региональных путеводителях второй половины XIX века, в завершенной, сложившейся форме: «Она (Вологда – И.Р.), между прочим, была любимым городом Иоанна Грозного и он здесь гостил три раза. В последний раз, прожив более трех годов, по преданию даже намеревался сделать Вологду столицей. По его распоряжению здесь построен Софийский собор, возведены крепостные стены, прорыта Золотуха» [7: 4]. «И до сих пор показывают в Соборе место, откуда вывалился кирпич на голову Грозного» [14: 18]. Все остальные детали, касающиеся архитектуры, истории, художественных достоинств собора будут своеобразным приложением, которое чаще всего не вспоминается, или требует усилий для восстановления в памяти. Важен сам факт, поднимающий значимость города до общероссийских масштабов (возможная столица России), связывающий историю города и собора с одной из самых известных персон общероссийской истории - Иоанном Грозным, и дающий убедительное объяснение («показывают место») несостоявшейся возможности. Характерно, что данные тезисы не являются повторением научных истин: «формула» вологодского величия складывалась путем соединения летописных данных и устных (весьма спорных) преданий, сам же собор превращался в подобной интерпретации в «свидетеля» и «участника» события, фактом своего существования снимающим все возможные вопросы и сомнения.

Вообще, эта характеристика – свидетель и участник знаковых событий - по отношению к памятникам истории и культуры наиболее востребована в массовом сознании, именно она превращала городские объекты в «места памяти». При этом отступала как несущественная первоначальная функция сооружения, будь то городской собор, как в случае с вологодской Софией, или, например, Ипатьевский монастырь в Костроме. Главная фраза, объясняющая особую значимость костромской обители для регионального самосознания, звучала почти без изменений: «В монастырском храме Святой Троицы Михаил Федорович принял призвание на царствование» [21: 67]. «В Ипатьевском монастыре укрывался со своей материю первый царь из рода Романовых, ныне благополучно царствующего. В этом же монастыре состоялось и призвание на царство Михаила Федоровича» [2: 23]. Вместо монастыря  мог быть кремль, дом, усадьба. Памятник как бы лишался функции, его многовековое существование становилось либо предисловием, либо послесловием к главному событию.

Захоронение Минина и Пожарского в Нижнем Новгороде, памятник Сусанину в Костроме, памятник воинам, погибшим при взятии Казани, Малахов Курган, вышеназванные Софийский собор в Вологде и Ипатьевский монастырь в Костроме – этот список можно продолжать. Объединяет все перечисленные «места памяти» их вписанность в общерусскую историю, общенациональный контекст. Казалось бы, в период целенаправленного формирования региональной идентичности должны были возникнуть сугубо региональные «хранители коллективной памяти», которые если не противопоставляли, то хотя бы выделяли собственные события, факты. Этот процесс, действительно, имел место, однако объекты регионального масштаба воспринимались все же как второстепенные по своей значимости. Тексты путеводителей демонстрируют подобную иерархию со всей наглядностью даже по чисто количественным показателям: число строк и страниц, отведенных для общенациональных по значимости объектов,  несопоставимо больше.

Современные выводы социологов о том, что для граждан Российской Федерации наиболее значима роль общегосударственного прошлого, в то время как региональной, локальной, а тем более семейной историей они интересуются намного меньше, говорят об устойчивости имперского дискурса. Постперестроечный период конца ХХ века, когда регионы, выражаясь словами известного политика, брали самостоятельности столько, сколько могли взять, точно так же, как пореформенный период второй половины века XIX-го, когда регионы стали осознавать свою историко-культурную уникальность, не поколебали ментальные установки большинства граждан.

И все же, 1860-1910-е гг. внесли существенные изменения в состав региональных «мест памяти».

Прежде всего, изменились герои, память о которых сохраняло пространство русской провинции: «совершился переход от увековечения величия и великих дел государя и олицетворяемого им государства к увековечению  великих дел и подвигов народа и его представителей – народных героев и национальных гениев» [5: 195].

Чрезвычайно показательна в этом отношении история увековечивания памяти о Крымской войне в пространстве Севастополя и его окрестностей, отраженная на страницах бедекеров. Весь рассказ о городе – это по большей части рассказ о главном событии Крымской истории XIX века. Количество объектов, их предметное разнообразие поражает. Никогда прежде (даже на Бородинском или Куликовском поле) мемориализация пространства (причем пространства сложной городской инфраструктуры, а не свободного от присутствия человека поля битвы) не была столь тотальной. Здесь и музей, и братское кладбище, панорама, храмы, «законсервированное» место битвы с остатками траншей и башен, обелиски, скульптурные памятники.

Путешествие по городу в изложении путеводителя становилось своеобразным ритуалом, пролонгированным во времени обрядом поклонения павшим героям.  Объекты, дополняя и усиливая друг друга, развернуто и настойчиво говорили о проявленном мужестве.

Совершенно удивительно количество воздвигнутых в городе скульптурных монументов. Пространство российской провинции не избаловано подобными объектами. Даже в крупных губернских городах центральной части России они были единичными. В Севастополе же за несколько послевоенных лет воздвигнуто памятников больше, чем в остальной части Крымского полуострова за более чем вековой период его русской истории. Среди традиционных памятников, сооруженных в честь великих полководцев, военачальников - Нахимова, Корнилова, Лазарева, равноправными знаками памяти возвышались монументы, сооруженные в честь участников сражений – инженеру Тотлебену, капитану Казарскому. На пьедесталах монументов изображались солдаты – известные и безымянные герои севастопольских сражений:  у подножия памятника адмиралу Корнилову – «фигура известного своей храбростью матроса Кошки, собирающегося заряжать орудие» [8 : 422], вокруг фигуры Тотлебена: «бронзовые фигуры солдат и матросов; интересна фигура минёра, киркой прокладывающего подземный ход» [8 :424].

Практически все сооруженные в этот период монументы стремились преодолеть характерную для памятника образную отвлеченность: не просто запечатлеть героические личности, но изобразить конкретную ситуацию, конкретный момент сражения или жизни персонажа. Путеводители старательно цитировали надписи или объясняли понятную для местных жителей ситуацию, послужившую основой скульптурной композиции.  «На пьедестале помещено из бронзы изображение Синопского боя и бронзовый лист, на котором написан знаменитый приказ Нахимова, отданный им накануне Синопского боя: «Уведомляю гг. командиров, что в случае встречи с неприятелем, превышающим нас в силах, я атакую его, будучи совершенно уверен, что каждый из нас сделает свое дело» [8: 419]; «На месте, где был ранен Корнилов, лежит мраморная плита с крестом из ядер [8: 429] а против нее – памятник доблестному адмиралу, изображенному в тот момент, как упал и отдал последнее распоряжение: «Отстаивайте-ж Севастополь» [8: 430].

Герои падают, сраженные ядрами, отдают приказы, орудуют минерными лопатами, - в пространстве города восстанавливались конкретные события, конкретные этапы Севастопольской обороны, позволяя (и даже заставляя) горожан снова и снова воскрешать их в памяти, проживать во всей пространственно-временной конкретности. Отбор описываемых объектов, объяснения, сопутствующие тексты, которые предоставляли путеводители, делали этот процесс детализации, визуализации события, «погружения» в него, еще более наглядным. Характер переживаемого местными жителями события, конечно же, отличался от общерусского, не менее пиететного, но не обладающего «силой погружения».

Массовые тексты со всей наглядностью показывали, что  «героизировались» не отдельные объекты, а само пространство города, Севастополь становился единым «местом памяти». Малахов курган, который позже будет олицетворением Севастопольской обороны, наделялся особой значимостью за пределами региона, в самом же городе во второй половине XIX – начале ХХ вв. он был одним из многих, столь же символических объектов.

Казалось бы, значительно большей обособленностью от общенационального контекста должны были обладать региональные «места памяти» Сибири и Урала. Более короткая история в составе Российской империи, менее интенсивная культурная жизнь, тяжелые условия освоения, а также территориальная отдаленность должны были определять особое соотношение знаков памяти общероссийского и регионального значения. Однако это априорное предположение не подтверждается ни составом памятников, ни их трактовкой в местных бедекерах.

Главными историческими персонажами выступали Ермак для Сибири и Демидовы для Урала. Память о фигурах общероссийского масштаба увековечена в названиях населенных пунктов, в монументальных скульптурных  сооружениях. Своим присутствием в региональном пространстве они декларировали и закрепляли мысль об исходящем из центра колониальном, цивилизующем импульсе, идею нерасторжимой связи  региона с остальной частью империи: «На другом конце Ермаковского сада, на мысе Чукман, находится памятник Ермаку, покорителю Сибири. Памятник представляет из себя высокий (около 7 саж.) мраморный обелиск, установленный на четырехугольной пирамиде, на сторонах которой высечено: «Покорителю Сибири Ермаку» [3: 31]. Акцентированные в путеводителе  масштабность памятника и лаконичность надписи, более приличествующая памятнику завоевателю-полководцу, давали представление о восприятии местным сообществом прежде всего исходящих от него монументально-утвердительного имперского пафоса.

Знаковыми местами были пункты ссылки известных персонажей общерусской истории: Меньшикова, Долгоруких, Остермана (при этом в путеводителях изучаемого периода не упоминаются имена ссыльных декабристов).

На Урале и в Сибири, как и повсюду в России, мемориализировались места, связанные с редкими визитами в регион членов царской семьи. Иногда предметы становились своеобразным хранилищем памяти об истории всех царских визитов, демонстрируя некое однообразие царской программы знакомства с краем, неизменяемую повторяемость застывших на полвека путей и способов передвижения: «в Тюмени бережно сохранялась лодка, на которой переправлялся через реку Туру в 1837 году покойный государь Александр II. На этой лодке плавали в 1868 году великий князь Владимир Александрович и в 1873 году – великий князь Алексей Александрович. Все упомянутые Высочайшие особы оставили на лодке собственноручные записи» [3: 16].

Вообще, в уральских и сибирских путеводителях настойчиво транслировались образы соединяющих нитей, путей. Дороги, железнодорожные станции, пересадочные пункты занимали (особенно в Сибирских путеводителях) значительно больше места, чем в путеводителях по любому другому региону. Населенные пункты, города описывались как короткие остановки в пути, словно спешащего путника просят все же, раз уже произошла остановка, взглянуть на немногочисленные местные достопримечательности: «В Тобольске пароходы останавливаются на несколько часов. Так что турист имеет возможность осмотреть главные достопримечательности этого старинного, исторического сибирского города» [13: 29]; «Вот, собственно все, достойное внимания туриста. Но если вы располагаете временем, то советуем посетить «Кучумово городище» [3:31]. Праздному, например, крымскому туристу, подобная спешка была неведома, путеводитель останавливал его у каждой достопримечательности так, словно ему, этому туристу, выпала большая удача – лицезреть нечто поистине уникальное. Отношение к своим «местам памяти» – у одних такое, словно они боялись навязывать и утомлять чем-то, что может оказаться недостаточно интересным; у других – твердая убежденность, что показом своих сокровищ они могут облагодетельствовать любого, - транслировало, конечно, уровень туристской освоенности пространства, навыки «зазывания» туристов, но в том числе и особенности местного самовосприятия. Регионы, с тонким «культурным слоем», рядом с другими российскими территориями воспринимали себя неуверенными неофитами. Как бы при этом не декларировалась своя, в том числе культурная, уникальность, в интонациях, в способах «самопредложения» проявлялись культурные комплексы.

Их продолжением были региональные проявления, казалось бы, противоположного свойства, когда местное явление, воспринимавшееся какой-то социальной группой как явление чрезвычайно значимое для края, позиционировалось как явление общенационального масштаба. Сразу скажем, что подобное самовозвеличивание проявлялось в текстах все же достаточно редко. Как правило, это касалось героев местного «культурного пантеона» - ученых, писателей, меценатов. Так, для посетителя Иркутска, далекого от сибирских культурных реалий, несколько странно звучала фраза: «Имена Черкасского, Потанина, Ядринцева знакомы каждому интеллигентному человеку» [3: 110]. Автор явно имел в виду «каждому интеллигентному человеку, занимающемуся изучением Сибири», но само построение фразы показательно: сибиреведение воспринималось среди интеллектуальной элиты региона чрезвычайно масштабным научным направлением.

Интересна еще одна особенность «мест памяти» Урала и Сибири. В регионах, где города возникали в массовом порядке в XVII-XVIII вв., и основание города не было историческим фактом, отыскиваемым в летописях,   где «отцами-основателями» были не исторические, полулегендарные фигуры типа Ярослава Мудрого, Владимира Мономаха или Юрия Долгорукого, а зачастую в этой роли фигурировали заводчики, чиновники, военные, память о них не менее громко закреплялась в городском пространстве. Попытка укоренить свою историю, зафиксировать ее исходную точку, столь важная для территориальной идентичности, проявлена здесь в наглядном региональном своеобразии. Так в Хабаровске воздвигнут «памятник основателю города гр. Н.Н.Муравьеву-Амурскому. Стоящий над крутым обрывом, в городском саду, далеко видный, он производит очень эффектное впечатление» [3: 85]. Путеводитель фиксирует не художественные достоинства памятника, а его особое местоположение и  доминирующую роль в городском пейзаже. Генерал-губернатор, основавший в 1858 году  «военное поселение, которое наименовано было Хабаровкою в память казака Хабарова, одного из первых завоевателей Амурского края» [3: 125], ежесекундно в качестве культурного героя (единственного на тот период в Хабаровске, если судить по путеводителям) присутствовал в городской жизни, поднимая акт основания военного поселения (с 1880-го года Хабаровск получил статус города) до уровня полулегендарного творения.

«Сибирь не имела своих Несторов» [13: 3], - сетовал автор одного из сибирских путеводителей. И характер этой лексики – «летопись», «Нестор», «древняя история» - оказывался чрезвычайно востребованным в «молодом» регионе.

Помимо Хабаровска, памятник основателю города Демидову возведен в Барнауле. Причем путеводители не сообщают ни слова, о каком именно из Демидовых идет речь, словно этот факт и почти нарицательное имя должно быть «знакомо каждому интеллигентному человеку».

На Урале, в Екатеринбурге в 1886 году открыт памятник Екатерине I, на котором начертано: «Императрице Екатерине I, основательнице города Екатеринбурга» [15: 19]. История с присвоением Екатерине I титула «основательница» - результат чиновничьего усердия. Имя императрицы было присвоено городу не потому, что она его основала, а потому, что основатель завода, на месте которого вырос впоследствии город, генерал Генин всеподданейше испросил на то благословения  императрицы и императора. На что и получил милостивое согласие. Однако возведенный полтора столетия спустя памятник формировал убеждение в том, что к акту возникновения Екатеринбурга имела отношение ни больше, ни меньше как царская семья – это не монумент в честь правительницы империи, а монумент в честь основательницы города. Императрица становилась действующим лицом локальной истории.

Помимо основателей, регионы увековечивали людей, чья деятельность была особо востребована и почетна, проявляя в этом нарастающий демократизм.  Уральские города увековечивали, например, память заводчиков и фабрикантов: на Тагильском заводе сооружен монумент в часть Карамзина, но не известного писателя и историка, а в честь его сына, который «был женат на одной из дочерей Н.Н.Демидова и управлял Тагилом» [17: 132]. В Ярославле воздвигнут памятник меценату – П.Г.Демидову, в «умственном центре Поволжья» Казани – выдающемуся ученому и университетскому преподавателю Лобачевскому. То есть расширялся и ощутимо демократизировался список лиц, которые могут быть удостоены монументов.


3. Изменение характера эстетических репрезентаций


Помимо вновь возводимых объектов, отражающих историческое сознание исследуемой эпохи, в городах продолжали жить монументы, созданные в предшествующий период. Если продолжить разговор о скульптурных памятниках, то прежде всего необходимо сказать, что их количество исчислялось единицами, создание каждого из них в свое время было важнейшим культурным и политическим событием. Особую гордость вызывали памятники в честь деятелей культуры. Сам факт увековечивания памяти писателей, поэтов, ученых, невозможный в XVIII веке, в первой половине XIX века воспринимается как особое достижение страны, свидетельство ее цивилизованности: «Не одну военную славу чествует Россия; хотя нас и называют варварами, однако Ломоносов, Державин и Карамзин уже имеют памятники в местах рождения…» [18: 248].

Тремя упомянутыми именами исчерпывался весь свод провинциальных монументов деятелям культуры. Они были воздвигнуты на протяжении 1830-1840-х гг.: М.В.Ломоносову - в Архангельске (1832 г.),  Н.М.Карамзину - в Симбирске – (1835-1845 гг.), Г.Р. Державину - в Казани –  (1846 г.).

Интересно проследить, как воспринимали эти памятники на новом этапе отечественной истории. Это тем более показательно, что, в отличие от памятников монархам, они не требовали идеологической лояльности при описании, авторы могли свободнее высказывать мнения, бытующие в местном сообществе.

В соответствии с идеалами предшествующей эпохи, все три памятника созданы в классицистической стилистике: их обязательными атрибутами были античные одежды, обилие эмблем и аллегорий, отсутствие портретного сходства. Еще в 40-х гг. XIX в. эти черты воспринималась в основном как достоинства, как наиболее соответствующая идее прославления личности форма. Описания монументов содержали подробную расшифровку аллегорий. Вот, например, как описывался постамент памятника Г.Р.Державину через год после его торжественного открытия: на барельефе «Державин в сопровождении граций, опершись лирою своею на жертвенник, посвященный отечеству, поет божественные гимны; Фелица, готовая увенчать поэта,  внимает ему; Нева восплещет его песням» [4: 45]. Текст демонстрировал внимание к каждой детали; равнозначность изображения реального исторического персонажа и аллегорических фигур воспринималось как естественная и способствующая углублению содержательной и символической структуры образа.

Однако путеводители второй половины XIX – начала ХХ вв. демонстрировали совершенно иное отношение к эстетике произведения: «Фигура, изображенная на пьедестале, весьма мало напоминает собою Гавриила Романовича, но дает представление о «поэте» вообще. Ложным классицизмом дышит от всего постамента. По бокам его расположены горельефы с тем же ложно-классическими «аллегориями» [2: 52]; «Поэт представлен сидящим на камне, с арфою в руке, в тоге и сандалиях; взгляд его вдохновенный, поднятый горе (мысль изобразить поэта сочиняющим оду «Бог»). Внизу, на сторонах пьедестала, барельефы; на них изображены музы, венчающие одописца, далее он сам, бряцающий на лире пред Фелицей и др. Изображение муз не вполне отвечает потребностям изящного вкуса; это просто коллекция обнаженных женщин, представленных с серьезными физическими недостатками…

Простолюдины полагают, что это памятник генералу Державину, который, при нашествии французов в 12 году, шибко побил Наполеона» [10: 141-142].

Обилие «претензий» красноречиво: дурной вкус, ложно понятая классицистическая эстетика, неверная передача фигур и, наконец, неочевидность «рода занятий» героя, позволяющая принимать поэта за генерала.

Еще более критичным было отношение к симбирскому памятнику Н.М.Карамзину, в котором максимально усилено аллегорическое начало и, по выражению Е.И. Кириченко, «принцип классицизма, направленный на увековечение деятельности, а не деятеля, доведен до логически возможного предела» [5: 279].  Центральной фигурой памятника был не сам Н.М. Карамзин, а муза истории Клио, представленная в виде женщины в античной  тунике. Бюст «великого историографа» занимал скромное место на лицевой стороне композиции. Путеводители иронизировали: «На барельефах пьедестала изображены некоторые сцены их жизни Карамзина. Нагие фигуры как бы силятся закутаться в греческие плащи, которыми наделила их игривая фантазия художника и которые, к слову сказать, вовсе нейдут к русским людям, русским обычаям и русским морозам» [21: 142-143]; «В боковые стороны пьедестала врезаны два светлых бронзовых барельефа; один из них изображает чтение Карамзиным истории императору Александру I, а другой – вручение умирающему историку рескрипта императора Николая I. Нельзя сказать, чтобы аллегорические изображения на барельефах памятника были удачны: большая часть лиц представлена в ненатуральном положении и полуобнаженными (вероятно, в подражание древним барельефам). Вообще, в памятнике преобладает характер аллегорический, совершенно непонятный не только народу, но и большинству людей грамотных (Памятник известен в народе под названием чугунной бабы. Музу Клио, большею частию, считают изображением жены покойного историка. Есть много и других, более или менее нелепых мнений о памятнике)» [10: 191].

«Места памяти» представляют собой своеобразную символическую структуру, они кодируют событие, явление (в случае с произведением искусства – кодируют в образной форме) и передают его от адресата к адресату, от поколения к поколению. Но если, как мы говорили выше, происходит смена не просто поколений, но вместе с ними - и сословий, принимающих закодированное послание, если изменяется система культурных кодов, тогда в восприятии события или явления могут происходить резкие изменения. В данном случае не произошло отказа от признания важности самого послания, авторы путеводителей подчеркивали: «Удачен памятник или неудачен – но, во всяком случае, он служит данью благодарности и уважения потомства к поэту (Г.Р.Державину – И.Р.), развивавшему идею истины, добра и красоты» [10: 191]. Однако характер эстетических репрезентаций памяти вызывал отторжение. И дело не только в том, что поменялись художественные вкусы и стилистические пристрастия, стал непонятен сам язык послания и в этом людям новой эпохи не стыдно признаваться, не стыдно заявлять, что язык, которым пользовались создатели монументов, непонятен «не только народу, но и большинству людей грамотных». Правда, как видно из приведенных выше цитат, авторы все же, быть может единственный раз за все время рассказа о регионе, вспоминают о «простом народе» и его отношении к достопримечательностям, используя эти примеры как надежный аргумент для вынесения обвинительного приговора и как способ прибегнуть к иронии, казалось бы неуместной в справочнике-путеводителе. Ирония эта направлена в обе стороны, как в сторону «ложно-классицистического», невнятного языка памятника, так и в сторону необразованности простого народа. Ставя себя посередине между обоими полюсами, авторы бедекеров, выступающие представителями определенной социальной группы, воспринимали свою позицию как трезвую и здравую, позволяющую свысока смотреть на все другие социальные формы проявления исторического знания/незнания.

Вообще трезвость, позитивизм, здравый смысл в рассматриваемый период становились положительными качествами, ими активно оперировали при оценке даже столь далеких от обыденных норм феноменов как произведения искусства. Античные аллегории критиковали за неприспособленность к российскому климату. В крымских путеводителях, говоря об известном монастыре, концентрировали внимание не на его истории и духовной значимости, а на успешных сельскохозяйственных занятиях монахов. На Урале часто опускали названия даже известных храмов как избыточную информацию, но давали названия всех встречающихся на пути заводов и приисков. В феодосийском путеводителе больше внимания уделяли не благородному жесту выдающегося земляка – И.Айвазовского, передавшего городу свою галерею, а жесту его жены, разрешившей пользоваться водой из принадлежащего ей источника. Количество подобных примеров можно наращивать и дальше.

Пожалуй, единственный регион, где подобные примеры практически не встречались – Европейский Север. В освещении местных путеводителей, Север России в  гораздо большей степени выступал хранителем старых традиций. Типологический состав здешних «мест памяти», демонстрировал особую значимость для социальной памяти региона событий и персонажей религиозного характера: монастыри, храмы, их основатели вписаны в живую традицию. Обыденные представления о прошлом региона формировались у местной буржуазии и интеллигенции при значительном влиянии народной традиции. Однако и здесь при описании памятника М.В.Ломоносову и введенных в него аллегорических фигур, автор путеводителя прибегает к уже знакомым обвинениям: «Этот-то крылатый гений и поражает всего более недоразумений среди простого народа, принимающего Ломоносова то за колдуна, то за святого со ангелом» [12: 30].

Помимо изменения требований к характеру эстетических репрезентаций прошлого, можно выделить другое, не менее значимое изменение – превращение «мест памяти» в своеобразный товар. Они становились территориальными брендами, которые регион рекламировал, продвигал, «продавал». И дело не только в том, что в эпоху развивающихся рыночных отношений любое информирование обращается рекламированием. «Места памяти» помещали в особый контекст – туристское пространство, они были востребованы как предмет престижного потребления. Поэтому при их описании были использованы все известные рекламные приемы: позиционирование, персонификация, преувеличение, сопоставление со всемирно известными памятниками[4]. Объект становится единством знака и товара, - данное утверждение Бодрийяра  верно и по отношению к знакам памяти. Бедекеры отражал этот процесс во всей наглядности. По сути, их можно рассматривать как способ рекламирования «товара», понуждения к его осмотру, приобретению фотографий с его изображениями.

Путевые записки предшествующей эпохи, например, посредством которых многие современники получали представления о памятниках истории и культуры (то есть выступали своеобразным аналогом путеводителей), не превращали их в объекты товарно-денежных отношений.  Подобное изменение функций тех текстов, которые призваны были актуализировать мемориальные объекты, вводить их в пространство коллективной памяти, неизбежно влекло за собой изменение характера их интерпретации.


Заключение

Со второй половины XIX века начинается эпоха становления и развития массовой культуры, органичной составляющей частью которой выступал туризм и туристская индустрия. Массовая культура, как известно, «присваивает» культурные достижения, памятники истории и культуры, превращая их в туристские достопримечательности, в объекты массового интереса и престижного потребления. В результате та группа «мест памяти», которые П.Нора называл «монументальными памятниками», в гораздо большей степени, чем другие группы, подвергалась реинтерпретации в рамках новых запросов, сформированных масскультом.

Российские регионы, не отказываясь от состава «мест памяти», сформированного в предшествующую эпоху, а, напротив, обогащая и расширяя его за счет целенаправленного изучения, предлагали посредством нового канала – массового регионального путеводителя – новый взгляд на все самое ценное, выдающееся на своей территории.

Путеводитель отражал не только нарастающие процессы схематизации, мифологизации, упрощения способов трактовки и описания памятников культуры, но и  процесс отказа от тех форм репрезентации, которые предлагала предшествующая эпоха. Сложный аллегорические образы монументов первой половины XIX в., не укладывающиеся в доступные схемы нового языка, подвергались критике и отрицанию. Это был не просто отказ от классицистической эстетики, от увлечения античными образцами, но одновременно форма отказа от «избыточной» сложности.  Шел процесс формирования новых стереотипов интерпретации, ориентированных на массовые потребности, на досуговые практики, рекреацию и потребление.


Список литературы

  1. Весновский В.А. Иллюстрированный путеводитель по Уралу. Екатеринбург: Изд. авт., 1904.
  2. Вся Волга. Путеводитель, справочник и адрес-календарь. 1908. Казань: Петров, 1908.
  3. Долгоруков В.В. Путеводитель по всей  Сибири и среднеазиатским владениям России. Томск: Изд. Путеводителей, 1895.
  4. Журнал Министерства народного просвещения. 1847. т.55.
  5. Кириченко Е.И. Запечатленная история России. В 2-х тт. М: Жираф, 2001
  6. Кознова И.Е. Историческая память российского крестьянства в ХХв. Автореферат дисс. на соиск. уч.степени доктора истор. наук. Самара, 2005.
  7. Краткий путеводитель по Вологодской губернии. Вологда: Типография П.А. Цветова, 1915.
  8. Крым. Путеводитель// Под редакц. К.Ю. Бумбера, Л.С. Вагина, Н.Н. Клепина и В.В. Соколова. Симферополь: Типография Тавр.Губ. Земства., 1914.
  9. Мильчина В. Ф. Реферат/ Франсуа А. Типы исторического мышления: презентизм и формы восприятия  времени.// Отечественные записки. 2004, №5.
  10. Монастырский С. Иллюстрированный спутник по Волге. Казань: Издательство С. Монастырского, 1884.
  11. Нора П. Нация-память//Франция-память / П. Нора, М. Озуф, Ж. де Пюимеж, М. Винок. - СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 1999.
  12. Островский Д.Н. Путеводитель по Северу России. (Архангельск, Белое море, Соловецкий монастырь, Мурманский берег, Новая земля, Печора). Спб.: Т-во Архангельско-Мурманское пароходство, 1899.
  13. Путеводитель по г. Томску и его окрестностям. Томск: Издание Н.С.Чиркова, 1905.
  14. Томский И.И. Путеводитель по Северу России (Спутник экскурсанта). Сольвычегодск, 1920.
  15. Путеводитель по Екатеринбургу и его окрестностям. Екатеринбург, 1914.
  16. Путеводитель по Сибири. Томск, Издание Л.Аудзе, 1912. Путеводитель по Уралу. Екатеринбург, газ. «Урал», 1899.
  17. Русский инвалид, 1847, № 62-63.
  18. Савельева И.М., Полетаев А.В. Знание о прошлом: теория и история. В 2-х тт. Т.2. СПб.: Наука. 2006.
  19. Хмырова С.Р. Историческое сознание русского населения Сибири во второй четверти XVIII- конце XIX вв. Автореферат дисс. на соискание уч.степени кандидата исторических наук. Барнаул, 2006.
  20. Юшков М. Спутник по реке Волге Казань: Губ.Типография, 1877.
  21. Le Goff J. History and Mamory. N.Y. 1992.
  22. Nora P. /Les Lieux de mémoire. Vol// 1--7./Paris, 1984—1992.




[1] Так в XIX в. зачастую называли путеводители, используя имя автора – К. Бедекера, первым начавшего их массовое издание.

[2] При этом можно говорить об опосредованном влиянии: выпуск путеводителей становился фактом культурной жизни региона, его создатели, как правило, являлись активными членами местного интеллектуального сообщества, краеведами, чья деятельность проводилась в тесном содружестве с единомышленниками, текст путеводителя обсуждался, отзывы на него появлялись отзывы в местной прессе и т.д.

[3] Поэтому неверно считать текст бедекера только научно-популярным текстом, в доступной форме излагавшим исторические (а также географические, искусствоведческие и т.д.) знания. Он в равной степени отражал предания, суеверия, мнения, бытующие в территориальном социуме.


[4] Не имея возможности здесь подробнее останавливаться на данной проблеме, отсылаем читателей к работе автора:. «Путеводитель как инструмент конструирования достопримечательностей».

 
Нравится Нравится  
География посещений: