Главная Журнал «Россия и Запад: диалог культур» Главная Рубрики Научная дискуссия Роль философии Платона в разрушении древнегреческой эстетики

Роль философии Платона в разрушении древнегреческой эстетики

Павловский Игорь Владимирович

д. и. н., профессор
кафедры региональных исследований
факультета иностранных языков
и регионоведения
МГУ имени М.В. Ломоносова
тел: (495)783-02-60
E-mail: igorpavlovskiyv@yandex.ru

 

Роль философии Платона в разрушении древнегреческой эстетики

 В статье обсуждается проблемы бытования эстетики древней Эллады. Рассматривается роль философа Платона в разрушении этой эстетики и дальнейшего развития искусства региона.

Ключевые слова: Искусство Древней Греции, монизм, эстетика.

The article discusses  the problem of the aesthitics of Ancient Greece and focuses on the role of Platon in its destruction and in the further Art developmet of the region.

Key words: The Art of Ancient Greece, monism, aesthetics

В предыдущей статье «О лакунности в изобразительном искусстве» мы говорили о существовании в региональных культурах определённых ограничений. Например, искусство Древней Греции не знает портрета ни в живописи, ни в скульптуре. Древнегреческое искусство создавало изображение идеи философа, бога, врача, политика, стратега и т.д. Смело можно заявить, что Личность не очень просматривается в искусстве Древней Эллады. На скульптурных изображениях Перикла и Сократа это хорошо видно. Перикл изображён как несгибаемый волевой лидер, не знающий неудач, а Сократ - как очень оригинальный философ, мудрость которого была настолько не от мира сего, что её наивысшей среди людей признала пифия Дельфийского храма. Лицо Сократа одухотворено и полно уверенности в правильность выбора. Хотя, как нам известно, ни Перикл, ни Сократ не являли собой в жизни этих качеств. И их личность в этих бюстах чисто умозрительная, идея определённой личности.

 

Портреты Перикла и Сократа.

Эпоха Эллинизма принесла в искусство Древней Греции первые портреты. Величайший Александр Македонский изображён в некой манере нежного сомнения, хотя жизнь его представляет образец совсем иного характера. Вероятно, Лисипп знал Александра в быту и не как величайшего политического деятеля, но как ранимого человека.

 

Портреты Александра Македонского и философа Антисфена

Антисфен, практически основоположник номинализма, отвергавший истинность идей, главный первый критик Платоновской философии, последняя попытка спасти культуру Древней Греции от разрушительных его идей, дан в том самом образе киника, в котором он, полугрек, полуфракиец, запомнился современникам. Глядя на этого почти бомжа трудно сказать, что на его идеях строилась вся философия средневекового номинализма.

Парадокс бюста Антисфена заключается в том, что он изображён именно как реалистический портрет, в то время, как сам Антисфен всю свою жизнь пытался противостоять разрушительному влиянию Платона на древнегреческую культуру, но именно появление портрета символизировало весь тот процесс саморазрушения этой культуры, свидетельствовало о том, что она находится в состоянии глубоко кризиса и приближается к коллапсу.

Об этом процессе, а также о той роли, которую сыграл в нём, неумышленно, конечно, великий философ Платон, мы и хотели поговорить в этой статье.

В своём диалоге «Государство» Платон от имени Сократа ведёт разговор о некоем способе познания мира, который он описывает с помощью аллегории о пещере. Всё реальное восприятие людьми жизни и её явлений Платон уподобляет теням на стене пещеры, причём тени отбрасывают люди, несущие предметы, утварь, посуду, и от этого тени на стене становятся фантастическими и совсем не похожими на тех, кто эти тени отбрасывает. Тень на стене пещеры, это реальное чувственное восприятие жизни и её явлений, а истинная, умопостигаемая суть вещей, находится вне чувственного восприятия. Это истинный Свет и истинное благо, дающее жизнь Красоте и Разуму. Но эта Истина открывается только тем, кто смотрит не телесными очами, а умными [1; С. 295-299].

Сама по себе такая постановка вопроса, собственно, вполне логична и закономерно проистекает из особенностей греческого восприятия культуры и мира. Если мы посмотрим на раннюю римскую пластику, то увидим, что у них на ранней уже стадии, этрусского и древнеримского искусства была тяга к именно портрету, портрету телесному, чувственно воспринимаемому. У греков же, кроме эпохи эллинизма, всегда была тяга к умопостигаемому образу, а не портрету, так сказать, изображение идеи. Поэтому ничего, кажется, неожиданного в этом мнении Платона мы не должны найти. Он высказывается совершенно в духе родной ему древнегреческой культуры. Просто он немного развил эту идею умопостигаемого образа, и этого «немного» вполне хватило для начала тектонических сдвигов в древнегреческой эстетике.

В его рассуждении имеется один нюанс, который в корне переворачивает все наши представления о предмете обсуждения. То есть о мировосприятии. Дело в том, что Платон выпустил джина из бутылки, произнеся этот секрет древнегреческого искусства вслух. Первое правило древнеегипетского учения о Логосе гласит: не произнесённое вслух – не существует. Платон произнёс это вслух. Но что я вилось к жизни благодаря этой озвучке? Неслучайно древние римляне говорили nomina sunt odiosa, что наш поэт Ф. Тютчев передавал в поэтической форме, как «мысль изречённая есть ложь».

Слово,  или в его греческой трактовке Логос, есть явление гораздо более глубокое, чем внешний его символический смысл, который более всего используется в быту. Это как айсберг, символическая часть которого над поверхностью видимого океана, а вся смысловая нагрузка скрыта под толщей видимого океана. Её не видно, но она оказывает влияние на события, где этот Логос звучит. Пока человек не скажет: люблю тебя, отношения людей идёт в размеренном ритме, с момента произнесения магических слов, они подобны снежной лавине с крутой горы. Пока человек не начинает говорить каждый день по поводу и без повода о своей любви, Любовь живёт и здравствует, как только зачастит произносить это вслух, Любовь чахнет, хиреет и умирает.

Греки оказались раздетыми перед этой высказанной Платоном Истиной. Они стали, судорожно пытаясь обрести гармонию и приличный вид, болезненный процесс саморефлексии. Начался процесс размышления о том, что значит мир умопостигаемый и мир чувственно постигаемый? Результаты были ужасающими. Мир разделился на чувственный и умопостигаемый, или как нам более близко: на телесный и духовный. И это деление было выстрелом в сердце древнегреческой культуры. Древнегреческая культура была насквозь пронизана тем, что великий А.Ф. Лосев называл «монизмом». И этот монизм, то есть единство тела и духа теперь приказало долго жить.

Это только древнеримская традиция нам дала поговорку «надо стремиться к тому, чтобы в здоровом теле был здоровый дух», для древнегреческой культуры такого противопоставления до Платона в принципе не существовало. Раз красивое и здоровое тело, значит красивый и здоровый дух в нём. Почитаем те же диалоги Платона о Сократе, там красивый ученик Сократа Алкивиад синоним хорошего ученика. Но теперь, благодаря платоновской теории о пещере, мы стали чётко разделять явление на форму и содержание. Теперь, видя, как Алкивиад красив, мы получили возможность думать: да, красив, а хорош ли Алкивиад? Это было полным разрушением матрицы древнегреческой культуры, основанной на монизме. Скепсис, упадничество, появление идеи Личности с её грехами и изъянами, слабостями и неудачами. Это было основой новой эстетики эллинизма. Но сама древнегреческая античность потеряла с этой новой эстетикой силу, волю, устойчивость, иммунитет, способность себя формировать и самовоспроизводить. Разве можно представить себе триста спартанцев, которые мучаются саморефлексией и излучают неуверенность в том, насколько они хороши, насколько их поступок не только красив, но и разумен. Достаточно было того, что на них были красные красивые плащи, в руках великолепные круглые щиты, на головах устрашающие врагов шлемы, а их поступок был необычайным. На фразу персидского посла: стрелы наших лучников затмят Солнце, такие люди могли ответить – значит, мы будем сражаться в тени. Монизм связывал тело и душу в единый эйдос, не предоставлял место в человеке для саморефлексии.

Таким образом, монизм, или единство формы и сути изображаемого объекта в древнегреческом изобразительном искусстве был основой его культурной матрицы, культурным кодом его региона, частотой позывных этой культуры в Мировой Космос, биоритмом её здоровья, иммунитета и механизмом самовоспроизводства.

 

Статуя Мирона Дискобол. 5 век д.н.э.

И вдруг «быстрый разумом» Платон одним росчерком пера, или стилоса, перечёркивает всю эту систему взглядов, рассекая своей аллегорией единое моническое мировосприятие на две разные части: на форму изображаемого и её реальную суть. Возникает само возможность написания портрета, где великий политический деятель бы был изображён не великим и неустрашимым, а упадническим,  сомневающимся, а то, ещё хуже, наглым, вороватым или крайне не интеллектуальным, или страшно страдающим.

 

Умирающий галл. Возможно Эпигон, 3 век до н.э. Эпоха эллинизма.


Хотим мы того, или нет, но Платон делает попытку увидеть Душу изображаемого. Душу умопостигаемую, которую глазами нельзя увидеть, но можно увидеть внутренним умным взором во вдохновении сопереживания. Это была революция не только в философии и изобразительном искусстве, но и вся культурная структура Древней Эллады вскоре ощутила этот мощный тектонический сдвиг. В изобразительном искусстве начался уклон в сторону реализма изображаемого объекта, его чувственных переживаний, граней его Личности, души.

Эллинизм, по сути, чьё искусство уже было основано на противопоставлении формы и содержания, стал не просто этапом развития древнегреческой культуры, он стал её могильщиком, её надгробной эпитафией. В этом смысле попытка Герострата расправиться с Красотой, уничтожив храм Артемиды в Эфессе, была попыткой убить красоту формы, ведь единой красоты более не существовало, их теперь было две, внутренняя и внешняя, и каждый мог вынести своё суждение о той и другой. Это был недобрый поступок, человека с разрушенным миросозерцанием. Древнегреческий человек в условиях утраты монического мировосприятия чувствовал себя крайне неуверенно и неуютно.

Вслед за Платоном гениальные древнегреческие учёные Плотин, а за ним и Прокл продолжили развивать понравившуюся им аллегорию о пещере, и создали целую систему новой эстетики. Неоплатонизм Плотина и Прокла сделал шаг к очень непростому возвращению греческой культурной матрицы к своей природной региональной лакунности. В новой эстетике неоплатонизма было пять ступеней постижения красоты. Первая ступень, низшая - телесная красота, вторая красота души, третья, последняя которую может познать человек, красота духа, к которой надо стремиться в изображениях. Четвёртая – красота Ума, доступная лишь святым и ангелам, а пятую, кроме Высшего Разума постичь не может никто, но стремиться к её познанию – цель всей эстетики.

Таким образом, разделённую Платоном эстетику его последователям удалось вновь собрать воедино, установив некий новый монизм. Монизм единения с Высшим Божественным Разумом. И изображать людей, святых, ангелов и так далее, надо стремясь показать их внутреннюю умопостигаемую красоту. Так,  неоплатонизм, презрев тени на стене пещеры, обратил все свои взоры на тех и на то, что эти тени порождает. Искусство вновь стало единым, моничным, путём отказа от приоритета чувственно изображаемой плоти. Изображая плоть, надо было изображать дух.

В этой новой эстетике было заложено не только будущая христианизация Римской империи, но и вся система взглядов Юлиана Отступника, который, разумеется, не пытался восстановить старое язычество, но насадить новое – неоплатоническое. Вся беда императора Юлиана заключалась в том, что неоплатонизм был философией избранных интеллектуалов, таких, как он и другие. Неоплатонизм был исключительно непростой системой взглядов. Сделать его религией масс было конечно невозможно. Но в нём, как и в христианстве содержалось новое учение об эстетике. Эстетика монизма, которая едина во всех своих проявлениях и восходит первопричиной к Высшему Разуму. Так был преодолён тот раскол в древнегреческой культуре, который был порождён появлением в диалоге Платона «Государство» аллегории про пещеру.

На примере данного исторического прецедента мы можем понять, как опасно бывает менять эстетику региона, разрушать данную конкретную региональную лакунность, дырчатость. Часто появление в искусстве новых веяний свидетельствует о неких процессах эрозии общества. Скульптура в России появилась одновременно с появлением революционных тенденций, закончившихся катастрофой 1917 года. Можно привести много иных примеров, но факт остаётся фактом, то, что Восточной части Римской империи, именуемой обычно Византия, сердцем которой была Греция, удалось вернуть естественную, старую эстетику монизма, хоть и на новый лад переиначенную неоплатониками, и это дало возможность Византии просуществовать ещё 1000 лет.


Список литературы:

  1. Платон. Собрание сочинений. Т.3. М. 1994.



 
Нравится Нравится  
Из сборников конференции Россия и Запад:

Школа юного регионоведа


Основная информация
Запись в школу:

Заполните форму по ссылке - запись
E-mail: regionoved2005@yandex.ru
https://vk.com/public149054681


Выпуски журнала "Россия и Запад: диалог культур"

№ 1, 2012 г.  
№ 2, 2013 г.  
№ 3, 2013 г.  
№ 4, 2013 г.  
№ 5, 2014 г.  
№ 6, 2014 г.  
№ 7, 2014 г.  
№ 8, 2015 г.  
№ 9, 2015 г.  
№ 10, 2016 г.  
№ 11, 2016 г.  
№ 12, 2016 г.  
  № 13, 2016 г.  
№ 14, 2017 г.  
 
№ 15, 2017 г.