Главная Журнал «Россия и Запад: диалог культур» Главная Рубрики Пространство и культура Взаимодействие имен, пространства и времени: К вопросу о калининградском тексте

Взаимодействие имен, пространства и времени: К вопросу о калининградском тексте

Медведева Елена Вячеславовна
кандидат филологических наук, доцент
кафедры региональных исследований
МГУ имени M. В. Ломоносова.
E-mail: yelena_medvedeva@mail.ru.

Взаимодействие имен, пространства и времени: К вопросу о калининградском тексте

Статья посвящена изучению городского пространства как текста культуры, в котором активно взаимодействуют разнообразные семиотические языки и коды. Опираясь на концепцию Ю.М. Лотмана – город как имя, город как пространство и город как время – предпринята попытка на примере калининградского текста рассмотреть взаимодействие топонимии, городской среды и культурно-исторических эпох развития города. В результате столкновения культур в калининградском тексте во многих важнейших «узлах сопряжения» прошлого и настоящего возникли своеобразные «культурные оксюмороны», затрудняющие как постепенное развертывание городского текста, так и его адекватное понимание. Сегодня городское пространство Калининграда, хранящее в себе разнообразные системы кодов, трансформирует феномены разных культурно-исторических эпох, одновременно порождая все новые сообщения и смыслы. Знаки Кёнигсберга и знаки Калининграда начинают «прорастать» друг сквозь друга, образуя новый текст города, в котором причудливо переплетаются феномены двух культурных пластов, как нити ткани, создавая совершенно новую уникальную текстуру.

Ключевые слова: город, городская среда, городское пространство, город как текст, городской текст, калининградский текст, локальный текст, образ города, семиотика, семиотика города, топонимия

The article focuses on city space as a text of culture, where different semiotic languages and codes interact. Basing on the ideas of Yuri M. Lotman about cities as a notion, as space and as time, the author attempts to study the interaction between toponymy, city space and  epochs of  city development. As a result of cultural interaction, the text of Kaliningrad has features of cultural oxymorons which impede the development of the city text and its understanding. Today the city space of Kaliningrad transforms the phenomena of different cultural and historical epochs, creating new messages, The signs of Konigsberg and Kaliningrad are beginning to mix making a new text of the city.

Key words: city, city environment,  city space,  city text, city as a text, text of Kaliningrad, local text, image of the city, semiotics, city semiotics, toponymy.

В настоящее время город как сложное образование (политико-административное, социально-экономическое, пространственно-географическое, ландшафтно-архитектурное, культурно-языковое) все чаще становится предметом исследования в рамках различных гуманитарных наук. Сложность и многоаспектность строения и функционирования городского пространства обусловили возникновение особого подхода к его изучению, а именно – исследования «города как текста».

Понятие «городского текста» было предложено еще в начале ХХ в. в работах Н.П. Анциферова, позже разработано в трудах участников тартусско-московской семиотической школы. В 2000-х гг. В.В. Абашев ввел в научный обиход еще один термин – «локальный текст», отмечая при этом, что «в рамках концепции семиосферы понятие текстуальности уже не ограничивается областью литературы и даже культуры в ее узком понимании» [Абашев 2000: 9]. Иначе говоря, в исследовании города и городской среды «текст» принято понимать как термин с гораздо более широким значением, чем «произведение речи» (как его традиционно трактуют в языкознании). «Текст предстает перед нами не как реализация сообщения на каком-либо ином языке, а как сложное устройство, хранящее многообразные коды, способное трансформировать получаемые сообщения и порождать новые, как информационный генератор, обладающий чертами интеллектуальной личности» [Лотман 2002с: 90]. Следовательно, изучение города как культурологической категории, как семиотического пространства с учетом сложных взаимосвязей всех компонентов городской среды требует иного подхода.

Представляется, что текстуальная интерпретация городского пространства актуализирует этимологию термина «текст», как известно, происходящего от лат. textum – «ткань», «связь», «соединение», «строение». В этом смысле городское пространство предстает перед нами как текст культуры – сложное переплетение языка, пространства и архитектуры, людей, предметов и знаков, а также их взаимоотношений в повседневной жизни. Иначе говоря, исследуя город, «мы имеем дело с символическим, мы имеем дело не просто с отдельными знаками, образами, мы имеем дело с непрерывной тканью, которая имеет историческое измерение, географическое измерение»[1].

Такой подход заставляет задуматься о привычных текстовых категориях, в частности – о том, что любое текстовое сообщение должно быть каким-либо образом пространственно зафиксировано, т.е., как уже упоминалось, выражено с помощью кода или системы кодов. В случае с текстом города в роли таких систем, своеобразного «языка» выступают природные и культурные образы, планировка и архитектура городского пространства, топонимы и антропонимы, особенности языка горожан: город «говорит нам своими улицами, площадями, водами, островами, садами, зданиями, памятниками, людьми, историей, идеями и может быть понят как своего рода гетерогенный текст, которому приписывается некий общий смысл и на основании которого может быть реконструирована определенная система знаков, реализуемая в тексте» [Топоров 2003: 42]. Добавим к сказанному, что по мнению Ю.М. Лотмана, город как семиотическое пространство и его системы кодов могут рассматриваться в трех ипостасях: город как имя, город как пространство и город как время. В этой связи одним из самых интересных и, по-видимому, не до конца изученных примеров городских текстов представляется текст г. Калининграда (бывшего г. Кёнигсберга), в котором причудливо переплелись система имен (топонимия), городское архитектурное пространство и разнородные культурно-исторические эпохи.

Как известно, г. Кёнигсберг и часть территории Восточной Пруссии перешли в состав СССР по результатам Потсдамской конференции. В ходе боев значительная часть города была разрушена; однако официальные советские власти часто сознательно преувеличивали степень разрушений городского пространства, подчеркивая, что «советским людям пришлось начинать свою жизнь в области “с чистого листа”» [Гаврилина 2015: 27]. В целом же бывшую столицу Восточной Пруссии нужно было не столько восстанавливать, сколько строить заново, при этом и улицы (в общем сохранившие свое расположение, но утратившие как свой исторический облик, так и прежние в советских условиях более не актуальные немецкие названия) подлежали новой номинации.

Как следствие, уже в одном из первых советских приказов обосновывается необходимость переименования кёнигсбергских улиц: «... ввиду того, что многие улицы Кёнигсберга имеют названия, связанные с именами фашистских главарей, что вызывает законное возмущение народа-победителя» [цит. по: Губин]. При этом А.Б. Губин, проведший анализ названий улиц города по состоянию на 1940 г., констатирует, что топонимы, связанные с периодом нацизма, в том числе с политическими деятелями Третьего рейха составляли лишь 2% от общего количества. Большая часть названий (23%) была произведена от имен кёнигсбержцев, второе место (21%) занимали исторические топонимы, затем следовали топонимы, образованные от географических названий (12%) и т.д. [Губин]. Впрочем, естественно, что официальные власти и новые жители города отвергали любые довоенные именования: и исконно прусские (Sackheim, Tapiau, Tilsit, Lomse и др.), и немецкоязычные (Steindamm, Hoffmannstraße, Alter Graben, Oberteichufer и др.) как непонятные, труднопроизносимые, а главное – ассоциирующиеся с фашизмом и событиями только что закончившейся войны. Иначе говоря, цель переименований в 1945-1947 гг. заключалась в первую очередь в упорядочении мирной жизни – необходимо было создать новую топонимию, более привычную для советского гражданина.

Сам г. Кёнигсберг, по приказу от 4 июля 1946 г., получил имя М.И. Калинина, с 1919 г. и до своей кончины 3 июля 1946 г. занимавшего должность номинального главы государства. Советское руководство приняло решение таким образом почтить его память, хотя «всесоюзный староста» не имел фактически никакого отношения к Кёнигсбергу или Восточной Пруссии. Аналогично и большинство городских объектов в 1946 г. и позже было переименовано без какой бы то ни было системности и/или логики: так, например, бывшая Nikolaistrasse стала улицей Сибирской, Friedmannstrasse – улицей Интернациональной, а позже Белокаменной, Rennparkallee превратилась сначала в улицу Курскую, а затем – в улицу Куйбышева. Некоторые названия были переведены на русский язык: Pilzenweg стал улицей Грибной (позже, правда, она получила имя Адмирала Макарова), Schulstrasse переименовали во 2-ю Школьную улицу (сейчас – улица Ломоносова), а бывший Gartenweg до сих пор называется улица Садовая. Небольшая часть новых названий была, по-видимому, образована по фонетическому созвучию с прежними кёнигсбергскими топонимами, например, Buchenweg (букв.: «Буковая дорога», от нем. Buche – «бук») стала улицей Книжной (видимо, по созвучию с нем. Buch – «книга»), а Nasser Garten (букв.: «Мокрый сад») превратился в улицу Нансена.

Очевидно, что для столь поспешного переименования городских объектов существовало много причин: это и уже упомянутые ассоциации с кровопролитными боями за Кёнигсберг – «оплота прусского милитаризма», и чужеродность немецких названий. Однако, очевидно, это – не все. Иначе, чем можно объяснить появление статьи «Упорядочить названия улиц» (опубликована в газете «Калининградская правда» от 24 июня 1949 г.)? Текст написан от имени молодого жителя города, которому не нравятся названия улиц, связанных с немецкими деятелями культуры прошлых столетий: они «производят странное и неприятное впечатление. Вебер, Глюк, Гайдн... Мне знакомы эти имена, но я знаю более знаменитых и милых моему русскому сердцу имен, которых не встретишь на эмалированных табличках города. <…> Я не знаю, что преобладает в этом никчемном увлечении именами немецких композиторов – недомыслие или политическая близорукость работников горпромхоза» [цит. по: Губин].

Это (или, возможно, иное «авторитетное» мнение) привело к новой волне переименований, затронувших в основном улицы, носящие имена немецких деятелей культуры: улица Гёте оказалась переименована в улицу Пушкина, а имена композиторов немецкоязычных регионов почти полностью исчезли из топонимии города (пострадали Бах, Бетховен, Гайдн, Глюк, Лист, Моцарт и Штраус). В результате от «прежних времен» и немецкого культурного наследия региона сохранились лишь несколько топонимов: улицы композиторов Генделя и Вагнера, писателя Шиллера и астронома Коперника. Позднее – во времена перестройки – вернули первоначальные названия улицам Бесселя и Брамса.

Нельзя забывать, однако, что первые советские поселенцы оказались в психологически дискомфортных для себя обстоятельствах, не только в силу естественных причин, вызванных войной (нехватка продовольствия, предметов первой необходимости, разрушенная инфраструктура в городе и регионе в целом), но и потому, что предметная среда вокруг (природа и архитектура, бытовая культура и устройство повседневной жизни), были непривычны, а точнее – глубоко чужды новым обитателям территории Восточной Пруссии. Более того, после завершения депортации немецкого населения в 1948 г. код, на котором был пространственно зафиксирован кёнигсбергско-калининградский текст, т.е. ключ, необходимый для понимания инокультурных социальных институтов, хозяйственных практик, ценностей и норм, оказался утрачен. В результате «в послевоенном Кёнигсберге/ Калининграде, в первые десятилетия после войны, ситуацию в регионе определяла возникшая дисгармония во взаимодействии модальностей. Первые две модальности: внутренняя человеческая и процессуально-деятельностная – были русскими советскими, а внешняя, предметная модальность – чужой, немецкой, что делало существование культуры крайне противоречивым и конфликтным» [Гаврилина 2015: 33].

Приведенный выше пример наводит на мысль о том, что переименования в бывшем Кёнигсберге 40-х и 50-х гг. ХХ в. наглядно демонстрируют столкновение культур – в лотмановском понимании «культуры» и «не-культуры» и, как следствие, «текста» и «не-текста», каким оказывается то или иное городское пространство при смене историко-политических эпох. Речь идет о том, что для каждой национально-культурной общности существует лишь одна единственно истинная культура – своя собственная, которой «противостоит “некультура” других коллективов» [Лотман 2002a: 109] (в этом смысле очень показательна замена имени великого поэта побежденной не-культуры И.В. фон Гёте на имя великого поэта победившей культуры – А.С. Пушкина). В таком случае противопоставление «культура» – «не-культура» влечет за собой актуализацию и других оппозиций: не только «свои» – «чужие», «мы» – «они», но и «хорошо» – «плохо», «организация» – «хаос», «просвещение» – «варварство» и пр. (см. у Ю.М. Лотмана: «Поляне имеют обычай. ↔ “Древляне живяху звҍринскимъ образомъ”» [Лотман 2002a: 110]).

Советский народ-победитель в Восточной Пруссии оказался на территории, воспринимаемой им как территория не-культуры, а потому, начав с создания удобной для себя и (подчеркнем!) правильной с позиций собственной культуры системы имен, он принялся затем устранять оставшиеся элементы «зверинского» образа жизни, нарушавшие (особенно, с точки зрения властей) красоту и гармонию окружающего мира. Пожалуй, именно это может объяснить разрушение советскими переселенцами уцелевших архитектурных сооружений Калининграда/ бывшего Кёнигсберга, причем «последовательно уничтожались прежде всего наиболее семантически значимые объекты: памятники, кирхи, замки и т.д. Утилитарные объекты: заводы, фабрики, дома – не вызывали столь острой реакции неприятия» [Гаврилина 2015: 33]. Перефразируя Ж. Ле Гоффа, бурная семиотическая деятельность по переустройству бывшего Кёнигсберга в послевоенные годы представляла собой своеобразную попытку превращения «Вавилона» (города проклятья и греха) в «Иерусалим» (Град Небесный, идеальный город), т.е. Кёнигсберга (сердца прусского милитаризма, логова фашистского зверя) в Калининград (образцовый город; город, достойный памяти всесоюзного старосты М.И. Калинина).

Весьма символичной в этой борьбе «культуры» с «не-культурой» представляется судьба Кёнигсбергского замка или Королевского замка, заложенного еще Оттокаром II в 1255 г. и являвшегося своеобразным культурно-политическим ядром города; по имени замка – букв. «Королевская гора» – был впоследствии назван и город, выросший вокруг него на месте прусского городища Twangste. Первые разрушения замка стали следствим авиационных налетов и бомбардировок союзных войск в самом конце II Мировой войны: замок горел в 1944 г. во время налета англо-американской авиации и в апреле 1945 г. при штурме Кёнигсберга. Тем не менее, здание все еще подлежало восстановлению, однако оно вызывало самые негативные эмоции как у официальных властей, так и у советских переселенцев: замок сравнивали с «гнилым зубом в пасти фашистской гадюки», да и его реставрация требовала немалых денежных средств. По легенде, судьбу Королевского замка решил А.Н. Косыгин, потребовавший от властей города снести оставшуюся часть сооружения (правда, документальных подтверждений этому факту нет). В 1967 г., вопреки протестам, развалины замка были взорваны, вершина горы, на которой стоял замок и которая дала название городу, была на несколько метров срыта, а в 1970 г. на юго-восточной части территории замка было начато строительство калининградского Дома Советов (кстати, оставшегося недостроенным до сих пор). Подобная символическая замена – уничтожение архитектурной и/или символической доминанты прежней не-культуры и возможное возведение на ее месте символа новой, победившей культуры широко использовалось на протяжении всей истории человечества. Правда, не все подобные попытки увенчались успехом: И.В. Сталину не удалось выстроить Дворец Советов на месте Храма Христа Спасителя, не осуществились и планы А. Гитлера по превращению территории г. Москвы в море. В Калининграде на месте историко-культурной и пространственной доминанты города сегодня соседствуют руины Королевского замка, пережившего века, и незаконченный «долгострой» советской эпохи – здание Дома Советов.

Подобное сосуществование осколков двух культур и двух систем в значимом для современного Калининграда месте представляется отнюдь не анекдотичным и не столько символичным, сколько вполне закономерным и даже конституирующим калининградский текст. Связь имен, пространства и времени реализуется на территории Калининграда/ Кёнигсберга самым причудливым образом: элементы разнородных культурных эпох не только сорасположены в городской среде, но и нередко оказываются совмещены в одном объекте. Следует отметить, что основные архитектурные достопримечательности, безусловно, относятся к системе кодов бывшего Кёнигсберга, да и некоторые новые сооружения, построенные в последние годы в основном пытаются его имитировать (например, знаменитая «Рыбная деревня», выросшая на берегу р. Преголя и выполненная в стиле традиционных фахверковых домов). Топонимы же представляют собой язык Калининграда, причем в подавляющем большинстве – Калининграда 1945-1985 гг. В результате во многих важнейших «узлах сопряжения» прошлого и настоящего возникли своеобразные культурные архитектурно-топонимические «оксюмороны»:

  • руины Королевского замка расположены на пересечении ул. Шевченко и Ленинского проспекта;
  • историко-культурный центр «Королевские ворота» (в закладке ворот в 1843 г. принимал участие король Пруссии Фридрих Вильгельм IV, построены в неоготическом стиле) находится на ул. Фрунзе, 112;
  • музей «Фридландские ворота» (памятник архитектуры XIX в., построены в неоготическом стиле) расположен на ул. Дзержинского, 30;
  • музей «Бранденбургские ворота» (построены в 1657 г., реконструированы в 1843 г. в неоготическом стиле) расположен на ул. Багратиона, 137;
  • форт №11 «Дёнхофф», построенный в 1877-1881 гг., находится на ул. Энергетиков, 12.

Напомним, что до конца 1980-х гг. в Калининграде и области существовало множество запретов на исследование довоенных объектов, включая их упоминание и изображение. В начале 1990-х гг. ситуация изменилась, однако в то время, когда города бывшего СССР начали массово избавляться от топонимов времен социализма и возвращать объектам городского пространства их исконные названия, г. Калининград оказался в сложном положении: о восстановлении прежних, довоенных названий в силу их инокультурности не могло быть и речи, а «изобретение» новых топонимов вне связи с историко-культурной спецификой (вместе с дорогостоящими процедурами замены паспортов, уличных указателей, почтовых адресов и пр.) было неуместно. Теперь сами калининградцы с удивлением и с юмором констатируют: «Странная сегодня сложилась ситуация. В Европе уже давно все стало на свои места, в России тоже не сыскать более Ленинграда, Калинина, Куйбышева. А калининградцы на работу ходят по Советскому и Ленинскому проспектам, а на Пролетарской и Комсомольской имеют квартиры. И все это при том, что нет в городе улиц Гофмана, Мигель, Кольвиц». И далее: «Теперь Калининград это маленький Советский Союз, потому что около 100 названий улиц города носят символьные названия из великой страны: Рижский переулок, Азовская, Ростовская, Двинская, Дунайская, Томская, Красноярская, Белорусская, Енисейская и т.д. и т.п.»[2]. Более того, самый архитектурно-живописный район города (довоенное название – Амалиенау, сегодня – часть Центрального района) расположен между проспектами Мира и Победы, а старинные немецкие виллы – очаровательные образцы неоготики и югендстиля – находятся на улицах Чапаева, Нахимова, Кутузова, Огарева, Минина и Пожарского и др.

В постсоветские времена Калининград получил возможность изучения и интерпретации своего исторического прошлого. В настоящее время концепция развития города изменилась, сегодня она основана на возрождении довоенного культурно-исторического наследия и встраивании его в современное городское пространство (например, именно на это нацелена программа регенерации исторической части Калининграда – «Сердце города»). Отметим, что такой подход не избавляет город от упомянутых «культурных оксюморонов», однако позволяет органично вплести их в городскую среду, меняя тем самым и структуру калининградского текста. В таком случае текст города сможет приобрести необходимую целостность, которой он был долгое время лишен. Ведь формальная линейность любого текста (особенно текста культуры), его постепенное развертывание неизбежно спровождается своеобразными «прорывами» в прошлое и будущее. Именно они и придают повествованию художественный, образный характер, позволяют соотнести содержание текста с действительностью – реальной или воображаемой.

Так, например, информационно-туристский центр «Королевский замок» в 2018 г., предлагая обзорную экскурсию по городу, акцентировал внимание на взаимосвязи прошлого и настоящего в современном городском пространстве. И название экскурсии «Истории и тайны Кёнигсберга-Калининграда», и подборка объектов, которые предполагается посетить, красноречиво свидетельствуют о сложном переплетении исторических и культурных пластов трех эпох – кёнигсбергской, советской калининградской и постсоветской кёнигсбергско-калининградской:

  • площадь Победы (до 1945 г. – Adolf-Hitler-Platz, бывшая Hansaplatz),
  • Храм Христа Спасителя (2006 г.),
  • Кафедральный собор (XVI в.),
  • Зал Органной музыки и могила И. Канта,
  • Музей мирового океана (современное здание 2003 г.постройки),
  • Литовский вал (до 1945 г. – Litauer Wallstraße),
  • ИКЦ «Королевские ворота» (1850 г.),
  • пл. Василевского (до 1945 г. не существовала),
  • музей Янтаря (расположен в Башне Дона – фортификационном сооружении 1854 г. постройки),
  • «Старый Кёнигсберг» – улочки старого города.

Для индивидуальных прогулок и проникновения в атмосферу города рекомендуется посетить музей-квартиру «Altes Haus», экспозиция которой демонстрирует «обстановку быта типичного представителя среднего класса Кёнигсберга прошлого века и рассказывает историю городского района Хуфен»[3]. А район Амалиенау, созданный в начале ХХ в. в соответствии с принятой тогда для расширения пригородов концепцией «города-сада», представляет собой хорошо сохранившийся район Кёнигсберга: «Именно сюда нужно идти, чтобы полюбоваться остатками былой роскоши довоенного прошлого»[4].

Приведенные примеры отнюдь не являются свидетельствами борьбы советско-российской культуры с немецко-прусской, как во времена СССР. Нет в них и возврата в идеализированное довоенное прошлое, как в годы перестройки. Сегодняшний Калининград как текст культуры являет собой тот самый «информационный генератор», который хранит в себе разнообразные системы кодов и трансформирует полученные сообщения, одновременно порождая новые. «Город – механизм, постоянно заново рождающий свое прошлое, которое получает возможность сополагаться с настоящим как бы синхронно. В этом отношении город, как и культура, – механизм, противостоящий времени» [Лотман 2000b: 325].

В роли своеобразных «скреп», позволяющих объединить прошлое, настоящее и будущее Калининграда/ Кёнигсберга воедино и обеспечивающих когерентность калининградского текста, выступают и разнообразные бизнес-проекты, реализованные за последние годы. Так, в 2018 г. был издан фотоальбом М. Попова «Параллельная память», представляющий историю Калининграда/ Кёнигсберга в фотографиях: от первых дагеротипов 1840-х гг. до наших дней. Причем связь времен обозначена автором без культурно-исторических «прорех», поскольку в альбоме содержатся изображения всех пережитых городом эпох. «Мануфактуры Макса Пройса», создающие сувенирную продукцию с 1998 г., прямо заявляют о том, что стараются создавать новые образы, «перерабатывая культурное наследие прошлого и замечать современные, только появляющиеся символы», их органичное переплетение в сувенирах Пройса подобно тому, как «в душе каждого калининградца уже неотделимы кёнигсбергское прошлое и калининградское настоящее»[5].

Следует отметить, что концепция возрождении довоенного наследия и его органичного вплетения в культурный текст современного города исходит не только от официальных властей в виде градостроительных программ или от представителей бизнеса в виде туристических или коммерческих предложений, но и от самих горожан. Об этом свидетельствует и краткое именование города – своеобразное прозвище, сначала возникшее среди калининградцев, а затем подхваченное и гостями города. «Кёниг» – усечение, образованное от название Кёнигсберг (отнюдь не «Калинин» от Калининград!), которое напоминает ставшее уже привычным обозначение «Питер», образованное от официального названия северной столицы. Аналогию подтверждают и разнообразные игровые употребления прозвища Калининграда/ Кёнигсберга, например, в названии обзорной статьи о ресторанах и кафе города читаем: «В Кёниге – есть!» (явно обыгрывающее название хита С. Шнурова «В Питере – пить!»). Об этом же свидетельствуют и названия некоторых калининградских компаний, например: «Кёнигтрансавто», «Кёнигэкострой» и пр. И это – не отсылка к старому Кёнигсбергу, это – отсылка к современному Кёнигу, что, как ни странно, подтверждают немецкоязычные названия региональных компаний: «Königsbäcker», «Königstee» и т.д. (по правилам немецкого языка прилагательные, означающие принадлежность к городу, образуются по модели: «имя города» + суффикс –er, т.е. Königsberger Bäcker, Königsberger Tee). Упомянутые же торговые марки явно образованы от нового обозначения города – Кёниг, лаконичного и модного, но одновременно теплого и домашнего.

Таким образом, знаки Кёнигсберга и знаки Калининграда начинают «прорастать» друг сквозь друга, образуя новый текст города, в котором причудливо переплетаются феномены двух культурных пластов, как нити ткани, создавая совершенно новую уникальную текстуру. К особенностям этого нового современного калининградского текста в первую очередь следует отнести одновременное бесконфликтное сосуществование разнородных, разкультурных и разновременных феноменов в едином городском пространстве. При этом следует подчеркнуть, что знаки прошлого и настоящего (возможно, и будущего), разные семиотические коды активно взаимодействуют друг с другом, устраняя противоречивость, прерывистость и добиваясь когерентности текста города как текста культуры.

Список литературы:

  1. Абашев В.В. Пермь как текст: Пермский текст в русской культуре и литературе ХХ века. – Пермь: Изд-во Пермского гос. ун-та, 2000. – 404 с.
  2. Гаврилина Л.М. Генезис калининградского текста: Проблема культурного наследия // Вестник славянских культур. 2015. №4 (38). С. 21-37.
  3. Губин А.Б. Топонимия Калининграда. – URL: https://www.klgd.ru/city/history/gubin/toponim.php (Дата обращения: 1.02.2019).
  4. Лотман Ю. М. О метаязыке типологических описаний культуры // Лотман Ю.М. Статьи по семиотике культуры и искусства (Серия «Мир искусств») / Сост. Р.Г. Григорьева, пред. С.М. Даниэля. – СПб.: Академический проект, 2002. – 544 с. С. 109-142.
  5. Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров // Лотман Ю.М. Семиосфера. – СПб.: «Искусство–СПб», 2000. – 704 с. С. 150-390.
  6. Лотман Ю.М. Семиотика культуры и понятие текста // Лотман Ю.М. Статьи по семиотике культуры и искусства (Серия «Мир искусств») / Сост. Р.Г. Григорьева, пред. С.М. Даниэля. – СПб.: Академический проект, 2002. – 544 с. С. 84-90.
  7. Топоров В.Н. Петербургский текст русской литературы. – СПб.: Искусство-СПБ, 2003.

 



[1] Салмин Л. Чувство Города. 12.03.2012. – URL: https://artbird.ru/zhurnal/rodina/%D0%A1%D0%B0%D0%BB%D0%BC%D0%B8%D0%BD (дата обращения: 02.02.2019).

[2] Легенда о названиях улиц Калининграда. Блог Андрея Александровича. 8.01.2014. – URL: https://droband1975.livejournal.com/189391.html (Дата обращения: 02.02.2019)

[3] ЯGuide для гостей Калининграда. – Калининград: ИД «Ярмарка», 2018. – 50 с. С. 11.

[4] Там же. С. 23

[5] О мануфактуре. – URL: http://maxpreuss.ru/about/ (Дата обращения: 02.02.2019).

 
Нравится Нравится  
Из сборников конференции Россия и Запад:

Школа юного регионоведа

Основная информация
Запись в школу:

Заполните форму по ссылке - запись
E-mail: regionoved2005@yandex.ru
https://vk.com/public149054681


Выпуски журнала "Россия и Запад: диалог культур"