Главная Журнал «Россия и Запад: диалог культур» Главная Рубрики Язык и культура Тер-Минасова С.Г. «Национальные литературы в диалоге культур. Аспекты перевода»

Тер-Минасова С.Г. «Национальные литературы в диалоге культур. Аспекты перевода»

Тер-Минасова Светлана Григорьевна

профессор, д.ф.н.,
президент факультета
иностранных языков
и регионоведения
МГУ имени М.В. Ломоносова
тел.: (495) 734-03-44 
E-mail: president@ffl.msu.ru



Национальные литературы в диалоге культур. Аспекты перевода

Национальные литературы играют важную роль в диалоге культур, поскольку они, как и национальные языки, одновременно и отражают, и формируют характер и идентичность народа. Литература зиждется на слове, поэтому данная проблема особенно ярко выявляется при переводе произведений художественной литературы на иностранный язык. Не менее важные аспекты раскрываются и при внутриязыковом (в отличие от внеязыкового) переводе в историческом диалоге, а вернее – конфликте культур.

Ключевые слова: национальная литература, перевод, исторический конфликт культур, комментарии.


National Literatures in the Dialogue of Cultures. Translation Aspects

National literatures play an important part in the dialogue of cultures, for they both reflect and mould the national character as well as the national identity. As literature is based on the word, this problem is particularly obvious in translations of works of fiction into foreign languages. Very significant aspects are revealed also in the study of intralinguistic (as opposed to interlinguistic) translation in the case of the historical dialogue or rather conflict of cultures.

Key words: national literature, translation, a historical conflict of cultures, commentaries.


Классическая национальная литература, как и национальный язык, – это одновременно и зеркало, и орудие культуры, так как она и отражает, и активно формирует национальный характер и национальную идентичность, тем самым представляя свой народ в диалоге культур. Участие и роль произведений классических национальных литератур в диалоге культур раскрывается особенно ярко и наглядно при их переводе на иностранные языки. Этот важнейший аспект в полной мере выявляет их роль и участие в диалогах культур, и – особенно! – в конфликтах культур.

Яркий пример такого конфликта – непризнание, вернее – недооценка А.С. Пушкина внешним нерусским миром.

Русский человек никогда не поймет, почему Толстой, Чехов, Достоевский, Тургенев более известны на Западе, чем Пушкин. Отдавая дань этим великим столпам русской и мировой литературы, мы тем не менее знаем, что патриарх, отец русского литературного языка и русской литературы, ее солнце – это Пушкин. Отец – один, и солнце – одно.

В связи с этим известная, подробно описанная непопулярность Пушкина во внешнем мире, в частности в Англии, настолько оскорбительна и кощунственна для русского человека, что приводить факты, свидетельствующие о ней, неприятно и совершенно не хочется. Все рассуждения людей, для которых язык Пушкина – неродной, о Пушкине как о дилетанте, эклектике и подражателе, чей секрет славы – в общей отсталости, бедности и провинциальности русской литературы, о неспособности России к восприятию европейской культуры со ссылками на самого Пушкина:

«Нам просвещенье не пристало,

И нам досталось от него –

Жеманство, больше ничего» [11], –

все это огульное непонимание Пушкина, иногда искреннее, иногда нарочитое, политически обусловленное, обычно объясняется и российскими специалистами, и западными «защитниками» великого поэта одной причиной – непереводимостью поэзии вообще и пушкинской в особенности.

С.Н. Козлов и Л. Уэй в статье с характерным названием «Почему поэзию А.С. Пушкина недооценивают на Западе» в качестве ответа на заголовок своей работы приводят цитату из введения к сборнику переводов его произведений, изданному в США к 100-летию со дня смерти поэта: «Провозглашение этого поэта высшим воплощением национального гения русского народа общеизвестно. Со временем для соотечественников Пушкина стало привычным считать его ровней выдающимся художникам Запада, таким как Шекспир, Микеланджело, Бетховен. И если весь остальной мир не склонен согласиться с такой оценкой, это все же не позволяет игнорировать А.С. Пушкина как литературно образованную личность. Однако на Западе он ценится менее других потому, что он наименее знаком читателям по сравнению с другими русскими авторами. Причина этого ясна. Его поэзия в наименьшей мере поддается переводу, потому что ей не достает воображения и она наивна по мышлению, а ее магическая сила зиждется на точности, ясности и вербальном красноречии, которое настолько ощутимо, насколько и недоступно для передачи на другой язык. В поэзии А.С. Пушкина есть нечто независимое от содержания, которое, как заметил Чайковский, позволяет ей проникать до глубины души; это нечто заключено в ее музыкальности» [12, р. 11; цит. по: 7, с. 311].

На эту же тему – о непереводимости поэзии вообще и стихов Пушкина в особенности – вполне категорично высказался Владимир Набоков: «Моя теория перевода в действительности очень проста. Единственное, что имеет значение, – это идеальная точность перевода, а для этого переводчик должен знать язык, на котором написан текст, так же хорошо, как и свой собственный. Иными словами, это проблема владения информацией, а вовсе не изящества или гладкости. <...> В своей книге о Пушкине и во множестве полемических статей, где я уничтожил атаковавших меня невежд, я объяснил и показал, что рифмованный перевод Онегина невозможен [курсив наш. – С.Т.], ибо пришлось бы постоянно искажать смысл, чтобы получить точное число слогов и найти рифму, как правило, весьма банальную.

Итак, подстрочный перевод с объяснением текста и обширными заметками останется для меня навсегда единственно возможным инструментом» [1, с. 62].

В. Набоков, таким образом, утверждает две простые мысли: (1) добиться единства формы и содержания, равного оригиналу, в переводе невозможно, поэтому (2) следует отдать предпочтение содержанию («владению информацией») и вообще забыть о форме.

По некоторым оценкам, у Пушкина форма значительно превосходит содержание, поэтому при переводе на иностранные языки он проигрывает. Так, по мнению Николая Бестужева, «Обаяние Пушкина заключается в его стихах, которые, как сказал один рецензент, катятся жемчугом по бархату. Достоинство Рылеева состоит в силе чувствований, в жаре душевном. Переведите сочинения обоих поэтов на иностранный язык и увидите, что Пушкин станет ниже Рылеева. Мыслей последнего нельзя утратить в переводе, – прелесть слога и очаровательная гармония стихов первого потеряются» [3, с. 25].

Известный французский философ Жак Деррида считает, что «сопротивление переводу» – черта любого настоящего поэтического произведения: «Стихотворение, которое не сопротивляется переводу, разве это стихотворение?» [2, с. 162].

Однако это отнюдь не означает, что нужно оставить попытки перевода стихов на другие языки. Наоборот, чем сильнее «сопротивление», тем лучше стихотворение и тем больше оснований пробовать донести его до иноязычных читателей: «Когда русский или французский поэт пишет стихотворение, он уже скрепляет печатью или подписью нечто, требующее перевода, желающее пересечь границу» [2, с. 161].

Не вдаваясь глубже и дальше в проблемы переводоведения, хотелось бы заявить следующее.

Разумеется, неимоверные сложности и трудности перевода произведений Пушкина на иностранные языки – одно из главных препятствий для того, чтобы его признали, не просто «поверив русским»[1], но как международную мировую величину. Именно одно из препятствий, но далеко не единственное и даже не самое главное. Самое же главное – это его знаменитая русскость, его душа, национальный характер, национальная идентичность, которые непонятны нерусскому миру.

Пушкин – душа русского народа, а русская душа, как известно, всегда представляла собой загадку, непонятую тайну для иностранцев.

Академик Е.П. Челышев в статье «Пушкиноведение. Итоги и перспективы» (к 200-летию со дня рождения поэта) писал о «тайне личности» Пушкина, «который, по словам С. Булгакова, есть “личное воплощение России”, “само откровение Русского народа и русского гения”. В нем говорит наша русская душа, русская природа, русская история, русское творчество, сама наша русская стихия. Мы дышим Пушкиным, мы носим его в себе, он живет в нас больше, чем сами мы это знаем, подобно тому как живет в нас наша Родина» [6, с. 270]. Вслед за С. Булгаковым, пытавшимся раскрыть «качественную определенность души народа», которая составляет, по его мнению, сердцевину творчества поэта, С. Франк размышлял о путях «познания духовного мира Пушкина» как выразителя «духа нации».

В чем же заключается «русскость» Пушкина? И. Ильин считал, что Пушкин – «чудеснейшее, целостное и победное цветение русскости...». «То, что его вело, была любовь к России, страстное и радостное углубление в русскую стихию, в русское прошлое, в русскую душу, в русскую простонародную жизнь». И далее, писал С. Франк [6, с. 382]: «В нем был <...> какой-то чисто русский задор цинизма, типично русская форма целомудрия и духовной стойкости, скрывающая чистейшие и глубочайшие переживания под маской напускного озорства» [7, с. 17–18].

Итак, главная причина непризнания и непонимания Пушкина как первой величины русской литературы – это конфликт культур, менталитетов, конфликт душ, наконец. Предвидим немедленные вопросы: А Достоевский? А Толстой? А Чехов? Ответ – значит, они более интернациональны и менее национальны, чем Пушкин. Пушкин – народный писатель. Конечно, это избитая фраза, на тему «народности» написано много томов научных изысканий. Но Пушкин – народный. Русский человек растет с Пушкиным и живет с ним всю жизнь. Знакомство с русской культурой начинается со сказок Пушкина. В детстве – сказки, потом школьный Пушкин, который вошел в язык и подсказал слова на все случаи жизни (энциклопедия...), потом все, что можно, о нем: письма, воспоминания, друзья, современники, потомки друзей, критика, словари, литературоведение...

С Пушкиным в историю России вошло огромное количество людей, весь его личный мир, те, кого он любил, – и мы их радостно любим, и те, кто его ненавидел, – и мы их удивленно ненавидим. Кстати, запоздалая оговорка: понятие русский человек не подразумевает этнической чистоты национальности, русский – это человек, у которого родной язык русский и, следовательно, родная культура тоже русская, поскольку язык и культура – основные средства формирования личности. И Пушкин с его африканскими корнями доказывает это как нельзя лучше.

Таким образом, дело не в непереводимости Пушкина: его переводили, переводят и будут переводить. Дело в том, что нерусский мир не понимает его души, дело в конфликте культур.

Представители различных культур видят мир по-разному: такое видение навязано им их родной культурой и родным языком как их носителем и хранителем. Каждое иностранное слово – это перекресток, столкновение культур, потому что между ним и обозначаемым им предметом или явлением реального мира лежит понятие, обусловленное коллективным сознанием народа, который связан одной культурой, поэтому всякий перевод – это конфликт или (мягче) диалог культур. В этом диалоге наибольший интерес представляет чужая культура: ведь перевод имеет целью знакомство именно с ней, а чужое как раз наименее переводимо. Об этом говорит Ю.М. Лотман: «Ценность диалога оказывается связанной <...> с передачей информации между непересекающимися частями. Это ставит нас лицом к лицу с неразрешимым противоречием: мы заинтересованы в общении именно с той ситуацией, которая затрудняет общение, а в пределе делает его невозможным. Более того, чем труднее и неадекватнее перевод одной интересующейся части пространства на язык другой, тем более ценным в информационном и социальном отношениях становится факт этого парадоксального общения. Можно сказать, что перевод непереводимого оказывается носителем информации высокой ценности» [4, с. 15].

Подведем итоги.

Пушкин непереводим, но непереводимы все, одни – чуть больше, другие – чуть меньше.

Пушкин непонятен нерусскому миру из-за конфликта культур. Но... И опять «но»... Пушкин в плане культуры своего времени все больше непонятен и русским.

Пушкин – великий классик русской литературы. Испытание временем продолжается: изменились и все еще изменяются язык, уклад, образ жизни, общественное устройство, культура в широком смысле этого слова. Комментарии, за которые так ратует В. Набоков, нужны – и во все возрастающем объеме не только при переводах Пушкина на иностранные языки, но и для русского читателя.

Весь культуроносный слой языка Пушкина нуждается в разъяснениях.

Еще в 1959 г. журнал «Вопросы литературы» опубликовал письмо филолога Юрия Федосюка, поставившего вопрос о том, что «сотни выражений, встречающихся в сочинениях русских классиков и отражающих собственные отношения и бытовые особенности дореволюционной России, <…> становятся для все более широкого круга современных читателей “камнем преткновения” – либо непонятными вовсе, либо понимаемыми превратно. <…> Мне, знакомому лишь с метрической системой, неясно, богат или беден помещик, владеющий двумястами десятин земли, сильно ли пьян купец, выпивший “полштофа” водки, щедр ли чиновник, дающий на чай “синенькую”, “красненькую” или “семитку”» [9]. Написанное им пособие на эту тему было издано только в 1998 г. его сыном М.Ю. Федосюком, профессором факультета иностранных языков и регионоведения МГУ имени М.В. Ломоносова, под названием «Что непонятно у классиков, или Энциклопедия русского быта XIX века» [10, с. 6].

В этом пособии автор обосновывает необходимость объяснения социокультурного фона классических произведений. Знание истории русского быта описываемых в классической литературе времен нужно «для того, чтобы облегчить восприятие русской классической литературы, убрав слегка застлавшую ее дымку времени, затрудняющую понимание» [10, с. 6].

Одна существенная поправка: не просто дымка и уж точно не «слегка застлавшая». Во многих случаях – покрывшая полным мраком.

Особый интерес в связи с этим представляет изучение комментария к произведениям Пушкина, изданным для иностранного читателя. Как известно [8], такого рода комментарий позволяет оценить восприятие поэта иностранным читателем более объективно, более опосредованно, чем при изучении зарубежной литературной критики.

Исследование социокультурного комментирования внеязыковых фактов высвечивает конфликт культур в чистом виде. При этом – повторяем и подчеркиваем – по большей части это конфликт не только одной культуры с иностранной, но и культуры прошлых времен классического произведения с современной культурой.

Разумеется, проблема перевода литературных произведений на другой язык и социокультурного комментирования, необходимого в случае классики и для читателя общей с автором национальной культуры, очень серьезная, глубокая и требует отдельных исследований, которые и проводят сейчас широко, глубоко и очень серьезно.

Ограничимся лишь несколькими примерами из произведений Пушкина, которые требуют пояснений и для «чужих», и для «своих».

Наиболее распространенным комментированием такого рода является объяснение устаревших деталей быта, образа жизни, столь хорошо знакомых современникам поэта, но совершенно забытых их потомками. Эти детали весьма существенны для раскрытия внутреннего и внешнего мира героев, отношения к ним автора, оценок читателей-современников. Комментарий в этом случае играет роль моста над пропастью, разделяющей «наше» и «то» время, или очков, которые помогут сегодняшнему читателю разглядеть детали минувших эпох.

Рассмотрим, например, через такие очки начало истории о станционном смотрителе: «Находился я в мелком чине, ехал на перекладных и платил прогоны за две лошади». Современный читатель нуждается в разъяснении системы передвижения пушкинских времен: езда на перекладных возможна только на почтовых трактах, по которым регулярно возили почту с остановками на станциях со смотрителями, которым предъявляли подорожную – свидетельство о чине, определявшее положенное количество лошадей. Прогоны – это плата за проезд, выделенная казной. Наконец, главное: две лошади полагались служащим самого низкого звания. Все вместе эти данные характеризуют и рассказчика, и отношение к нему смотрителя, доверившего свою историю человеку именно из низшего, т.е. наиболее близкого к нему самому, сословия.

В вариантах «Евгения Онегина» у Пушкина есть такие строки: «“Женись!” – “На ком?” – “На Лидиной”. – “Что за семейство! У них орехи подают, они в театре пиво пьют”». Современный читатель недоумевает: какие явно негативные социокультурные коннотации не позволяют жениться на бедной Лидиной? Почему угощать орехами или пить пиво в театре настолько противоречило нормам дворянских женихов в культуре пушкинской эпохи, что исключало возможность брака? Собственно значения слов орех и пиво, разумеется, никакого отношения к контексту не имеют и не проливают света на культурологическую загадку. Ясно одно: общественная жизнь (именно общественная, так как орехи подают гостям, а пиво пьют или не пьют в театре) изменилась настолько, что всякая связь с современностью утрачена, а с нею утрачены и культурные коннотации этих слов. Без специального исследования и последующего комментирования этот контекст непонятен современному русскому человеку.

Почему же все-таки великий русский поэт, солнце русской литературы, не получил должного признания в нерусском мире?

Разумеется, язык является барьером для понимания Пушкина и тем более – наслаждения его творчеством. Однако по большому счету все творения художественной литературы, все писатели и особенно поэты непереводимы, что не помешало некоторым из них получить мировое признание.

Очевидно также, что и разрыв культур – это барьер для понимания Пушкина и наслаждения его творчеством. Действительно творчество Пушкина, удаленное от наших дней почти на двести лет (и каких!), нуждается в пространных объяснениях как языкового, так и (особенно!) внеязыкового – социокультурного плана. Однако (повторим!) эти комментарии нужны не только иностранному, но и современному русскому читателю.

В чем же дело? Как разгадать загадку Пушкина? Почему русский читатель воспринимает его так восторженно, так лично, так заинтересованно, так безоговорочно, несмотря на временную разницу культур и непонимание культурных реалий? Почему нерусский читатель, как правило, не может его оценить и в лучшем случае просто «верит русским»?

Ответ один: Пушкин – глубоко народный, национальный писатель, он гений, воплотивший русский дух, русскую душу. А гений и душа – понятия, не поддающиеся рациональному, научному описанию и изучению, поэтому загадку Пушкина нельзя разгадать, как нельзя «понять умом» ни Россию, ни ее народ, ни ее великого поэта.


Список литературы:

  1. Беседа Владимира Набокова с Пьером Домергом // Звезда. 1996. № 11.
  2. Беседа с Жаком Деррида // Жак Деррида в Москве. М., 1993.
  3. Воспоминания Бестужевых. М., 1931.
  4. Лотман Ю.М. Культура и взрыв. М., 1992.
  5. Непомнящий В.С. Феномен Пушкина и исторический жребий России // Пушкин и современная культур. М., 1996.
  6. Пушкин в русской философской критике. М., 1990.
  7. Пушкин и современная культура. М., 1996.
  8. Тер-Минасова С.Г. Пушкинская проза в восприятии англоязычного читателя // Русский язык за рубежом. 1994. № 2.
  9. Федосюк Ю.А. Такое пособие необходимо // Вопросы литературы. 1959. № 6.
  10. Федосюк Ю.А. Что непонятно у классиков, или Энциклопедия русского быта XIX века. М., 1998.
  11. Johnson C.A. Pushkin. A Personal View. Contemporary Review. L., 1965.
  12. The Poems: Prose and Plays of Alexander Pushkin. N.Y., 1936.




[1] «Никто из русских, насколько мне известно, не ставит под вопрос литературную репутацию Пушкина. Но можно ли верить русским?» [11]. «Известно, что как явление всемирного масштаба Пушкин осознается и признается лишь теми, кто хорошо знает русский язык и, более того, Россию. Дальше – пропасть: остальной культурный мир лишь уважает его – веря нам на слово, из пиетета к литературе Толстого, Достоевского и Чехова» [5, с. 31].

 
Нравится Нравится  
Из сборников конференции Россия и Запад:

Школа юного регионоведа


Основная информация
Запись в школу:

Заполните форму по ссылке - запись
E-mail: regionoved2005@yandex.ru
https://vk.com/public149054681


Выпуски журнала "Россия и Запад: диалог культур"

№ 1, 2012 г.  
№ 2, 2013 г.  
№ 3, 2013 г.  
№ 4, 2013 г.  
№ 5, 2014 г.  
№ 6, 2014 г.  
№ 7, 2014 г.  
№ 8, 2015 г.  
№ 9, 2015 г.  
№ 10, 2016 г.  
№ 11, 2016 г.  
№ 12, 2016 г.  
  № 13, 2016 г.  
№ 14, 2017 г.  
 
№ 15, 2017 г.