Главная Журнал «Россия и Запад: диалог культур» Главная Рубрики Национальные менталитеты Руцинская И.И. "Чаепитие в английской живописи георгианской эпохи"

Руцинская И.И. "Чаепитие в английской живописи георгианской эпохи"

Руцинская Ирина Ильинична

д. к., доцент
кафедры региональных исследований
факультета иностранных языков
и регионоведения
МГУ имени М.В. Ломоносова
E-mail: ic_culture@ffl.msu.ru


Чаепитие в английской живописи георгианской эпохи

На протяжении всего XVIII века чаепитие входило в число популярных сюжетов английской живописи. Обращаясь к данной теме, британские художники репрезентировали не только социальный статус своих заказчиков, но и менявшиеся вкусы, этикетные нормы, повседневные практики. Живопись в итоге превращалась в форму мониторинга того, как на смену показному гастрономическому изобилию приходила изысканная сдержанность, на смену простому удовлетворению чувства голода – умение наслаждаться утонченными вкусами, на смену высокомерной торжественности поведения -  галантность манер.

Ключевые слова: георгианское чаепитие, живопись XVIII века, репрезентация.

Throughout the XVIII century tea party was a popular subject of English artwork. In depicting tea parties British painters not only tried to show the social status of the participants, but also attempted to express the change in taste, etiquette rules and everyday customs. Paintings eventually turned into a form of monitoring of change in existing social norms: the ostentatious gastronomic abundance was replaced with modest restraint, the simple satisfaction of hunger with the desire to enjoy the exquisite taste, arrogant behavior with impeccable manners.

Key words: Georgian tea party, paintings of the XVIII century, representation.


Англичане познакомились с экзотическим напитком из Китая в середине XVII века, а уже несколько лет спустя чай стал важным атрибутом аристократического образа жизни. Вся его дальнейшая история – это история медленной, но неуклонной демократизации потребления. Шаг за шагом передавалась своеобразная «чайная эстафета»: от королевской семьи – к аристократии, затем к самым богатым представителям среднего класса, от них – к тем, кто стоял ниже на социальной лестнице, вплоть до крестьян и пролетариев.

Данный процесс, с одной стороны, был механизмом распространения изысканного гастрономического вкуса, детально разработанных поведенческих моделей, новых социально-идентификационных стратегий. С другой стороны, он сопровождался упрощением практик потребления чая, постепенным снижением не только стоимости, но и  символической ценности данного товара.

Английскую живопись можно рассматривать как своеобразную форму мониторинга перечисленных изменений. Этот мониторинг интересен не только как форма визуализации всех деталей чаепития в их историческом развитии. В английском искусстве вырабатывались, подбирались наиболее адекватные художественные формы фиксации повседневных практик (вплоть до формирования уникальных жанровых решений), и подобная «чуткость» позволяла особенно точно и тонко отражать и внешние, визуально воспринимаемые стороны повседневности, и информацию о стоящих за ними ментальных установках, ценностях, национальном характере и образе жизни.

До  XVIII века чаепитие как сюжет не могло появиться в английской живописи, так как для него не существовало адекватного художественного пространства. В изобразительном искусстве пространством для изображения повседневных занятий человека является прежде всего бытовой жанр. Его зарождение на определенном этапе развития европейского искусства стало свидетельством серьезных социокультурных перемен: нарастающих в обществе процессов демократизации, все большей автономизации светского начала от религиозного, роста интереса к повседневному существованию человека. Все эти перемены, как известно, вызревали и проявлялись в период формирования буржуазного общества. Именно поэтому бытовой жанр раньше всего (уже в XVII веке) оформился и приобрел свои классические черты в первой буржуазной стране Европы – Голландии.

В Великобритании данный жанр появился несколько позже, в начале XVIII столетия. Его родоначальником был выдающийся английский художник Уильям Хогарт (William Hogarth). На полотнах мастера, имеющих резкую социально-критическую направленность, среди разных занятий его современников фигурирует и чаепитие, например, на картине из цикла «Модный брак» (Эпизод второй. «Вскоре после свадьбы», 1643-1645).

Однако вопреки ожиданиям и вопреки общеевропейской логике художественной презентации повседневности, в Великобритании георгианской эпохи изображения чаепития гораздо чаще появлялись не в произведениях бытовой тематики, а на полотнах специфически английского жанра. Картины этого жанра получили название «conversation pieces». Появившись в 1720-х годах, они оставались чрезвычайно популярными и широко распространенными на протяжении всего XVIII века. У истоков жанра стоял уже упоминавшийся Уильям Хогарт, а также Филипп Мерсье (Philippe Mercier, 1689-1760), Артур Девис (Artur Devis, 1711-1787) и другие британские художники.

На русский язык «conversation pieces» переводят как «сцены собеседования». Понимая всю условность и неточность подобного перевода, мы, тем не менее, будем пользоваться устоявшимся термином. Надо сказать, что условность присутствует и в английском названии, так как общение, разговоры на данных картинах скорее подразумеваются, нежели изображаются.

Определения данного жанра, предложенные английскими искусствоведами, в суммарном изложении можно представить следующим образом: «сцена собеседования» - это неформальный групповой портрет людей в повседневной обстановке, чаще всего представляющий членов семьи, друзей, людей одного круга». Однако это определение требует объяснений и уточнений.

На данных полотнах изображены не всякие люди, а исключительно представители высших сословий, причем не только и не столько аристократы, сколько богатейшие буржуа. Именно изменение круга заказчиков в условиях быстро меняющегося после буржуазной революции общества способствовало возникновению нового жанра.

По своим формальным признакам «сцены собеседования» занимают  промежуточное положение между парадным портретом и бытовым жанром. Можно сказать, что это портрет, «сделавший шаг» в сторону жанра.

Однако и мы постараемся это продемонстрировать, они предоставляли всего лишь имитацию обыденности и приватности. Задачи жанра заключались не в том, чтобы  приблизить визуализируемый мир, а, напротив, чтобы его отдалить. Детали «якобы бытового поведения», за которыми зрителю разрешали подсматривать, играли ту же роль, которую в парадном портрете играли «говорящие» аксессуары и знаки социального отличия.

Круг занятий, представленных в «сценах собеседования», нельзя назвать многообразным: музицирование, игра в карты, чаепитие. Немногочисленность видов деятельности, их повторяемость из картины в картину свидетельствует о тщательно проведенном отборе и подсказывает, что этот отбор не случаен. Изображенные занятия имеют знаковую природу. Их появление на холсте должно не просто визуализировать для  зрителя внешние формы повседневности, но транслировать нечто сущностное, важное.

Чаепития занимают особое место в ряду настойчиво изображаемых занятий. По сути, это первые гастрономические практики, появившиеся в английской живописи Нового времени. Завтраки, обеды, торжественные приемы, потребление алкогольных напитков и прочие застольные темы появятся позже.  Поэтому так интересно всмотреться в то, как изображался этот процесс, который давно стал элементом ежедневного рутинного времяпрепровождения в большинстве европейских стран, и в особенности в Великобритании.

Одним из первых тему чаепития в «сцены собеседования» ввел английский художник фламандского происхождения Иосиф ван Акен (Joseph van Aken). Вскоре после приезда в страну в 1720 году он написал две картины, которые предопределили два варианта трактовки темы в английской живописи XVIII века: один - более формальный, светский, другой – претендующий на большую интимность.

На полотне «Английская семья за чаем» («An English Family at Tea») представлен уголок гостиной, грандиозные масштабы которой зритель легко может вообразить по целому набору деталей: уходящим ввысь величественным колоннам, поставленной на высокий постамент скульптуре обнаженного Вакха, открывающемуся в левом верхнем углу картины пейзажу. Столь же представительны люди, собравшиеся в гостиной. Они словно сошли с парадных портретов, сохранив пышные парики, величественные позы, отстраненность на лицах. Однако они собрались не для торжественного приема, а для семейного чаепития, и это занятие детально описывается ван Акеном. Дама, сидящая за столом, насыпает чай из чайницы; служанка наливает кипяток в керамический сосуд; другой слуга вносит серебряный кувшин с горячей водой; на отдельном столике, греется на горелке бульотка. Вневременное предстояние одних персонажей соседствует с обыденными занятиями других, рядом с неподвижностью появляется движение. В результате картина обретает темпоральные параметры, в нее проникает время повседневности. Оно неспешное, как все движения героев, и дискретное, поскольку действия одних персонажей чередуются со статичностью других. Тем не менее, повседневное время становится частью художественного изображения.

Чаепитие, само по себе занятие чрезвычайно дорогое из-за высокой стоимости импортируемого напитка, становилось настоящим элементом роскоши, так как требовало подобающих аксессуаров. Еще недавно обо всех этих чайниках, молочниках, сахарницах, чайных ложках и т.д. никто не знал. А теперь многочисленные предметы стали обязательным элементом повседневной жизни. Они превращались в знаки престижа, благосостояния. Появляясь на холсте, они не столько говорили о повседневных занятиях, сколько о социальном и материальном положении своих хозяев. Эти вещи надо демонстрировать, на них необходимо указывать, чтобы они не затерялись среди других деталей композиции. На изящном чайном столике представлена посуда тонкого китайского фарфора, в руках у слуг серебряные  кувшины и чайники, хозяйка держит чайницу, а перед ней на полу стоит специальная коробка, в которой драгоценный чай хранился под замком. Этого способа уберечь дорогостоящий чай от слуг не стеснялись: чайная коробочка (и надо сказать, не маленькая), столь демонстративно выставленная на первый план, – такой же знак принадлежности к избранным, каким были, например, бриллианты и венецианские кружева на парадных портретах придворных дам. Театрализованная репрезентативность соседствуют с повседневными реалиями, точнее повседневные реалии становятся частью репрезентации. Современный зритель скорее видит в них приметы георгианского быта, а люди XVIII столетия напротив, выводили их из пространства повседневности, перенося в пространство знаковости, демонстративности.

Параллельно с этим произведением, примерно в то же время, художник пишет картину «Чаепитие» («A Tea Party»), на которой данное занятие предстает в другом виде - как сугубо обыденное, семейное.

Действие на картине происходит утром, о чем свидетельствует халат и колпак хозяина, баньяны дам. Это один из первых «халатных» портретов в истории английской живописи. В Европе мужские халаты вошли в моду в 1690-х годах. На полотнах английских портретистов они будут особенно часто появляться во второй половине XVIII- начале XIX вв. В живописи первой половины XVIII столетия они еще единичны. Элегантная и дорогая, но все же домашняя одежда, надевалась, как правило, в утренние часы. В халате могли также принимать близких друзей. Однако в целом пространство и время их использования было ограниченным, и предписанные этикетные нормы соблюдались чрезвычайно строго. Появление халата на картине – особый знак, осознанная демонстрация мира приватности.

Зрителя впускают в гостиную не в тот момент, когда все персонажи надели парадные одежды и приняли величественные позы (как это мы видели на первой картине ван Акена). Художник делает все возможное, чтобы уверить зрителя в том, что перед ним приоткрыли виды повседневного, закрытого, почти интимного времяпрепровождения. Люди на картине не позируют, они естественны и раскрепощены. Здесь нет одеревенелости прямых спин, величавых поз: расслабленно опирается на спинку стула хозяин, обращаясь через плечо к входящей горничной; мужчина, стоящий у стола, что-то показывает пожилой даме, а другая дама бросает реплику в сторону мальчика-слуги. Каждый персонаж взаимодействует не только с предметами, но и с людьми, с теми, кто стоит, сидит, проходит рядом. Композиционно этот момент взаимодействий тщательно продуман и увязан в единую мизансцену. Никто из заказчиков как бы «не замечает» художника. О театральном мизансценировании изображенной сцены «проговаривается» только строго фронтальная композиция, старательно ориентированная на зрителя.

Небольшой масштаб гостиной позволяет художнику приблизиться к своим персонажам и более детально показать все элементы «чайного натюрморта». Стол, на котором накрыт чай, выступает композиционным и смысловым центром произведения. Точнее, этих стола два: на одном - квадратном деревянном - расположен китайский фарфор, а на другом - серебряном круглом – над зажженной горелкой стоит бульотка[1] изысканных форм. Как известно, в XVIII веке дорогой фарфор и многочисленные чайные аксессуары доставали только к приходу гостей, их берегли для приемов. Здесь же они превращены в обыденную роскошь, и та непринужденность, с которой персонажи ведут себя за чрезвычайно дорогим столом, выступает основным способом их характеристики. Меняются сами принципы демонстрации высокого социального статуса. Уже не надо излучать величие и надменность, гораздо более показательными становятся галантность, изящество манер, изысканная элегантность. Причем, художник всячески подчеркивает, что все эти качества проявляются его заказчиками даже в самой обыденной обстановке, «в халате», когда люди не принимают позу для других, а демонстрируют аристократические манеры как неотъемлемую часть натуры.

От монументальных декораций – к реальному интерьеру, от отстраненности и неподвижности – к естественности галантных манер, от «говорящих» атрибутов - к «проговаривающимся» повседневным практикам, - так менялся характер репрезентации заказчика в портрете. Естественно, в данном случае следует говорить не об отражении взглядов художника (как видим, Иосиф ван Акен равно легко мог писать чаепитие торжественное и чаепитие камерное, чаепитие в барочной декорации и чаепитие в палладианском интерьере), а о вкусе заказчика портрета, о том способе самопрезентации, который соответствовал как его собственным представлениям, так и требованиям времени.

Примером самого интимного, домашнего чаепития в английской живописи XVIII столетия может служить картина, приписываемая Ричарду Коллинзу (Richard Collins) «Чаепитие» («The Tea Party», 1725).

Интерьер, в котором происходит изображаемое действие, почти не интересует автора. Он так близко подходит к своим моделям, так что для изображения окружающего их пространства на полотне почти не остается места. Оно играет роль нейтрального фона, не содержащего никаких деталей и потому ничего не рассказывающего о собравшихся людях. Художник отказывается от макромасштаба, оперирует только крупным и средним планом.

Вокруг чайного стола собрались члены семьи, рядом с родителями уютно устроились две маленькие девочки. И если в позах взрослых чувствуется некоторая натянутость, то дети вносят в изображение удивительную непринужденность. Камерную будничность действа, как и на полотне Иосифа ван Акена, призвана усилить домашняя одежда собравшихся: шелковый халат и колпак хозяина, фартук и лишенное украшений платье хозяйки. Р. Коллинз особенно настойчиво подчеркивает сдержанную элегантность и изящество жестов своих заказчиков. В начале XVIII века у фарфоровых чашек, поставляемых из Китая, еще не было ручек, они появятся несколько позже, поэтому персонажи элегантно держат в руках маленькие пиалы, словно демонстрируя и сами эти чашки, и свое умение непринужденно с ними обращаться.

Однако главным персонажем картины являются даже не люди, а те удивительные чайные аксессуары, которые выставлены на столе. Еще недавно приборы, которыми пользовались за столом богатые и бедные люди, отличались лишь материалом и богатством отделки, их состав и функциональное назначение были практически неразличимы, и, соответственно, не входили в список параметров, которые могли визуализировать социальные различия. В георгианскую эпоху ситуация коренным образом изменилась. Гастрономические практики представителей высших сословий требовали все более сложно разработанных ритуалов с участием все более разнообразных, невиданных прежде аксессуаров. По выражению современного исследователя, «застольная дисциплина, включая умение пользоваться столовыми принадлежностями, становится элементом социальной дифференциации. А сами приборы превращаются в фетиши престижа» [2, c. 129] И, пожалуй, нигде так не проявлялось это «творчество эпохи», как  в создании многочисленных атрибутов для чайной церемонии. Серебряный набор, представленный на картине, состоит из бульотки, чайницы, сахарницы, молочника, щипчиков для сахара, нескольких блюд. Большинство этих предметов возникли совсем недавно, но сразу же стали обязательными для людей, претендующих на принадлежность к избранному обществу.  В первой половине XVIII  века они стоили целое состояние, и, конечно же, считались достойными того, чтобы быть представленными на первом плане семейного портрета. Натюрморт развернут не на действующих лиц, а на зрителя: более высокие предметы стоят на заднем плане, не закрывая тех, что пониже. Такая почти выставочная расстановка не удобна для персонажей, пьющих чай, зато позволяет зрителю рассмотреть изумительную красоту каждой, столь тщательно и любовно выписанной детали.

Подобное изображение было рассчитано на восприятие современников, людей близкого круга, которые могли «считать» транслируемую информацию. Картина становилась убедительным свидетельством  достатка, семейного благополучия, но также, что не менее важно, свидетельством определенного, свойственного заказчикам, образа жизни. Изящные манеры, врожденный аристократизм, проявляемый в любых повседневных ситуациях, становились важными характеристиками заказчика. Они указывали на его социальный статус, проводили незримые социальные границы, как в предшествовавший период эти границы проводили изображения парадных одежд и аксессуаров.

О необыкновенной популярности и картины «Чаепитие» свидетельствуют ее повторения (точнее будет сказать – вариации на ее тему), выполненные то ли самим автором, то ли его подражателями.

На картине Р. Коллинза  «Семья из трех человек за чаем» («A Family of Three at Tea», 1727) вместо четырех членов семьи изображено трое, изменены позы и одежды персонажей, но практически неизменным остался натюрморт (единственное отличие –появление серебряного блюда с печеньем, которого не было на картине «Чаепитие»). Люди могут «приходить» и «уходить» из картины, их позы, жесты, одежды могут меняться – это не важно, вторично. Мир на полотне выстраивается вокруг чайного стола. В своей неизменяемости он олицетворяет устойчивый центр, вокруг которого вращается повседневная жизнь семейства.

Полотно неизвестного художника, возможно также принадлежавшее кисти  Ричарда Коллинза, «Мужчина и ребенок, пьющие чай» («Man and Child Drinking Tea», 1732) представляет собой еще один вариант картины «Чаепитие». Автор оставляет только двух членов уже хорошо известной зрителю семьи: мужчину и маленькую девочку. Они  сидят за тем же чайным столом, все элементы которого повторены с предельной тщательностью (только бульотка с горелкой заменена на чайник, иначе эта деталь натюрморта заслонила бы расположенную на втором плане девочку).

Все три рассмотренные нами картины, как видим, имеют камерный характер. Они призваны убедить зрителя, что люди на них представлены в сугубо домашних, приватных ситуациях. Тем не менее, слова «репрезентативность», «театральность», «мизансценирование», «выставочность» неизбежно  возникают при рассматривании полотен. Персонажи не просто пьют чай, а демонстрируют свое умение делать это изящно, не просто сидят за столом, а показывают, насколько дорог и моден каждый предмет, расположенный на нем. Степень «маскировки» демонстрационного начала в «сценах собеседования» может быть разной, но «спрятать» его полностью художнику сложно, коль скоро речь идет о желании заказчика максимально отчетливо визуализировать престижные, социально маркированные элементы повседневного существования.

C.-J. Chen, автор единственной на сегодняшний день статьи, посвященной теме чаепития в английской живописи [4, с. 30], отмечает, что художники, идя наперекор действительности, часто изображали рядом с взрослыми детей, в то время как в богатых домах дети ни при каких обстоятельствах не могли присутствовать за общим столом, причем не только во время званых обедов, но и в повседневной жизни. Не следует забывать, что «сцены собеседования» представляют собой в первую очередь групповой портрет, нередко портрет членов одной семьи. Поэтому детей собирали в общем пространстве со взрослыми не для чаепития, а для позирования художнику. Им подбирали различные роли и занятия. Дети на «чайных полотнах» играют с игрушками, ездят на деревянных лошадках (Гавен Гамильтон «Элегантная семья за чаем»), пьют чай, или по-взрослому неподвижно стоят около стола (Чарлз Филипс «Групповой портрет семьи Вернон»). Их появление, как правило, не отвлекает взрослых от чаепития.

Единственным исключением является картина Иоганна Цоффани (Johann Zoffany) «Лорд Уилогби де Броук и его семья» («Lord Willoughby de Broke, and his Family», 1766). В роскошной гостиной аристократического дома накрыт для чаепития стол, но не он является композиционным или смысловым центром, как это было на других полотнах. Чайный поднос отодвинут в сторону и выступает одним из многих элементов обстановки, призванных обрисовать социальный статус и изысканный вкус своих хозяев. Композиция создавалась в первую очередь как трогательная семейная сцена, на которой представлены не просто позирующие, но взаимодействующие, общающиеся шаловливые дети и их любящие снисходительные родители. Элементы сентиментализма, все более очевидные в европейской живописи второй половины XVIII века, вносили свои коррективы в пространство группового портрета. Демонстрация семейных ценностей и прочности семейных уз не отменила традиционных способов репрезентации заказчиков, но серьезно их потеснила.

Таким же отступлением от реальности повседневных практик является почти полное отсутствие в «сценах собеседования» еды и закусок на чайных столах.

Современные российские авторы с иронией пишут о том, что «сегодня сдобный хлеб и жирное жареное мясо – почти безошибочный знак принадлежности к так называемым «обычным людям», к низшим классам (и части среднего)… Люди «знаменитые», состоятельные, находящиеся выше низшей части среднего класса, тщательно следят за собой… Западный мир прошел большой путь от истекающих жиром кабанов, фаршированных жареными перепелами и колбасками, до побегов люцерны» [1, c.76]. Описанный эволюционный процесс, однако, не является особенностью исключительно XX-ХХI вв. На протяжении «галантного века» коды пищевого поведения подвергались кардинальным изменениям. Демонстрировать хороший аппетит, да просто поведение, направленное на «приземленное» удовлетворение чувства голода, становилось неприличным. За столом необходимо было показывать аристократичную сдержанность, умение наслаждаться изысканными вкусами. Это, однако, вовсе не значило, что к чаю не подавали закусок. Беллетристика и эпистолярный жанр георгианской эпохи переполнены упоминаниями о хлебе, пирогах, бисквитах и булочках, стоявших на чайных столах. Так, Джейн Остин в одном из писем описывала завтрак в доме брата, унаследовавшего большое поместье в Уорикшире:  «Далее следует завтрак, к которому подают шоколад, кофе и чай, фруктовый пирог, фунтовый пирог, горячие и холодные булочки, масло и хлеб…» [3, c. 27].

Словно оспаривая письменные свидетельства эпохи, живописные полотна XVIII века изображали крайне аскетичные формы чаепития. Из них категорически изгонялись любые намеки на избыточность, изобилие, чревоугодие. Чаще всего чайные столики на полотнах английских художников настолько малы, что на них даже невозможно поставить блюда с закусками. Эти изысканные деревянные или серебряные изделия были предназначены исключительно для размещения на них чайных аксессуаров. Но даже если стол был большим и занимал половину парадного помещения, как на картине Гавена Гамильтона «Элегантная семья за чаем («An elegant family at tea», 1760-е), художник предпочитал оставлять его незаполненным. Бросающаяся в глаза пустота огромного стола не смущала заказчиков, они не боялись осуждения или насмешки по поводу демонстрируемого аскетизма и скупости. Напротив, сдержанность максимально акцентировалась, выставлялась напоказ.

Никакой другой источник эпохи не позволяет рассмотреть существовавшие гастрономические и этикетные нормы в таком «чистом виде». Литература, мемуары, частная переписка отражали скорее реальные практики. Живопись показывала заказчика в качестве образцового исполнителя нормативных представлений, характеризовала его как человека, полностью усвоившего модели поведения, принятые в определенных социальных кругах. Простое удовлетворение чувства голода в эти модели не вписывалось. Напротив, по точному замечанию С.А. Рассадиной: «Удовольствие от вкуса… культивируется не как дополнение к удовольствию от насыщения, но как его противоположность. Подобное восприятие, несомненно, является одним из проявлений той внутренней дисциплины, ориентированной на дистанцированность от спонтанных импульсов тела, которая сложилась в европейской культуре Нового времени» [2, c. 154].

Таким образом, на протяжении всего XVIII столетия в английской живописи сохранялся интерес к изображению чаепития. Тот факт, что основным жанром, в котором репрезентирован данный сюжет, был жанр, получивший название «сцены собеседования», обуславливал ярко выраженную региональную специфику изображений. Жизнемоделирующий потенциал жанра был проявлен со всей наглядностью: на полотнах причудливым образом переплетались реальные практики, пространства, атрибуты, декорации с умозрительными представлениями о реальном, должном, образцовом. Причем образцовое нередко «побеждало» реальное, заставляя художников тонко и тактично «режиссировать» в подобающем ключе исполнение быстро набирающего популярность чайного ритуала.


Литература:

  1. Назарова О., Кобрина К. Путешествие на край тарелки. М., 2009.
  2. Рассадина С.А. Герменевтика удовольствия: наслаждение вкусом. СПб., 2010
  3. Уилсон К. Чай с Джейн Остин. М., 2013
  4. Chen C.-J. Tea parties in early Georgian conversation pieces// British Art Journal; Spring/Summer 2009, Vol. 10 Issue 1.





[1] Сосуд для кипятка, металлический чайник. Бульотка не была предназначена для кипячения воды, в нее наливался кипяток и температура воды поддерживалась благодаря горящей под нею горелке.

 
Нравится Нравится  
Из сборников конференции Россия и Запад:

Школа юного регионоведа


Основная информация
Запись в школу:

Заполните форму по ссылке - запись
E-mail: regionoved2005@yandex.ru
https://vk.com/public149054681


Выпуски журнала "Россия и Запад: диалог культур"

№ 1, 2012 г.  
№ 2, 2013 г.  
№ 3, 2013 г.  
№ 4, 2013 г.  
№ 5, 2014 г.  
№ 6, 2014 г.  
№ 7, 2014 г.  
№ 8, 2015 г.  
№ 9, 2015 г.  
№ 10, 2016 г.  
№ 11, 2016 г.  
№ 12, 2016 г.  
  № 13, 2016 г.  
№ 14, 2017 г.  
 
№ 15, 2017 г.