Главная Журнал «Россия и Запад: диалог культур» Главная Рубрики Межкультурная коммуникация и проблемы понимания Козьякова М.И. "Этнокультурный диалог как исторический опыт России"

Козьякова М.И. "Этнокультурный диалог как исторический опыт России"

Козьякова Мария Ивановна

д.ф.н., профессор,

Высшее театральное училище (институт) им. М. С. Щепкина

E-mail: markoz@yandex.ru

 

Этнокультурный диалог как исторический опыт России

Вопрос о взаимодействии различных  культур с неизбежностью возникает в глобализационных­­­­­­­­­­­­­­ процессах быстро меняющегося мира. Насущным и актуальным становится в этой связи обращение к историческому опыту, к богатой  и длительной истории контактов России  по линии  Запад-Восток. Борьба и одновременно  диалог с иными, чужими и чуждыми мирами, стали одной из доминантных характеристик русской истории.Творчески перерабатывая различные влияния, Россия усваивала импульсы, исходившие от западной культуры, формируя  цивилизационные основы «универсального  государства» (А. Дж. Тойнби).

Ключевые слова: русская история, исторический опыт, взаимодействие культур, борьба и диалог,  цивилизационные основы.

Ethnocultural dialogue as Russia’s historical experience

The problem of interculturality is sure to arise because of globalization tendencies of our quickly changing world. Looking back upon Russia’s historical experience, and the long and rich history of her ties with the West (East-West relations) becomes an urgent issue. The struggle and at the same time the dialogue with different, strange and unfamiliar worlds have become one of the dominant characteristics of Russian history. Creatively approaching and “funnelling” through herself different influences, Russia assimilated impulses of the Western culture forming a civilization basis of the “universal state” (A.Toynbee).

Keywords: Russian history,historical experience, interculturality,  struggle and dialogue,civilization basis.

 

Глобализация, информатизация – важнейшие тенденции, характеризующие современную стадию общественного развития. Новейшие тренды  несут в себе как позитивный заряд, способствуя решению насущных проблем, так и негативный, чреватый возникновением новых рисков, поляризацией  и конфронтацией в отдельных сегментах общественных структур.С неизбежностью возникает вопрос о сохранении национальной специфики, так как интеграционны­­­­­­­­­­­­­е процессы быстро меняющегося мира унифицируют «культурный ландшафт», нивелируя исторически сложившиеся формы культуры, лишая их исторической самобытности.  В этом же направлении действуют миграционные потоки, ставшие привычным трендом рубежа веков.   Их провоцирует  высокий уровень жизни в США и в Европе, относительная безопасность и стабильность социальной ситуации. К трудовой добавляется гуманитарная миграция– миграционные волны формируются под влиянием локальных войн, революций, социальных и природных катаклизмов. Последние примеры в этом ряду – так называемая «арабская весна», террористическая деятельность Игил, события на Украине.

Гражданское общество, являясь результатом длительного исторического развития,  требует  от своих агентов определенной социализации. В данном контексте особую значимость приобретают идеи культурного диалога, основанного на принципах равноправия, взаимного  уважения, учёта  интересов участников диалога. Усвоение необходимых кондиций локальной специфики (по крайней мере, знакомство с ними) должно входить  в стандарт иммиграционных требований, предполагать ту или иную степень адаптации мигранта к новым условиям. Либеральные подозрения о якобы унифицирующем эффекте ассимиляции представляются скорее идеологическим миражем, чем реальностью. Об этом убедительно свидетельствует сама практика культурной ассимиляции, наиболее репрезентативными  вариантами которой считаются Франция и США. Так, французская нация консолидируется на основе языка и гражданства, ни в коей мере не являясь монокультурным образованием. Даже если исключить из рассмотрения европейский и афро-азиатский миграционный компонент, остаются локальные, территориальные специфики: Бургундия, Нормандия, Прованс  и др.

Иную модель демонстрирует Америка. В США, государстве, образованном за счёт иммиграции, в течение долгого времени господствовала доктрина «плавильного котла», в котором  полагалось переплавляться этническим особенностям, религиям, языкам прибывающих в страну иностранцев. В идеале они должны были если не трансформироваться, то хотя бы приблизиться в той или иной степени к некоему референтному элементу, так называемому «100-процентному американцу» –  белому протестанту англосаксонского происхождения (WASP). Утопичность проекта очевидна. Плавильный котёл с течением времени всё более превращался в салатную чашу мультикультурализма, получив в конце концовконцепт «нации наций».

Как представляется, Россия с большим основанием может  представить свой опыт этнокультурного диалога. В отличие от США  наша    «цветущая сложность»  не явилась продуктом импорта, она возникла естественным путем,  складываясь за счет общности исторической судьбы народов  в местах традиционного проживания. Начав свое историческое развитие на необъятных просторах Великой русской равнины, формирующая русская государственность естественным образом вовлекла в сферу своего влияния имеющиеся здесь людские ресурсы. Более 150 племен, населявших данную территорию, послужили основой складывающейся древнерусской общности, определив многообразие изначальной этнической субстанции. Помимо славян в ее состав вошли угро-финские, тюркские, балтские, иранские этносы.

Богатство и разнообразие этнического «материала» опосредовалось многообразными культурными влияниями, воспринимать которые Русь была «обречена» в силу своего геополитического положения: южная часть Восточно-Европейской равнины играла роль географического «коридора», «дороги», на которой разворачивалась многовековая драма переселения народов – авары и хазары, печенеги и половцы проходили этим путем. Накатывавшиеся номадические волны несли с собой разрушительные, катастрофические для оседлой земледельческой цивилизации последствия.  Закладывая архетипические установки грозной и враждебной «Великой степи», они, однако, вместе с тем формировали привычку к взаимодействию с «иными», чужими и чуждыми мирами.  Привычку к борьбе и одновременно к диалогу, ставшему впоследствии одной из доминантных характеристик русской культуры.

Еще более значимой, чем ось Запад-Восток, явилась для России северная и южная ориентация – Скандинавия и Византия, пронзившие ее «токами двух крайне несхожих влияний» (Д.С. Лихачев). Скандинавия в лице своих варяжских дружин дала слой военной аристократии, сформировала военно-дружинный уклад, традиционный для княжеско-боярской среды. Византия же определила сердцевину русской духовности, распространив на Русь православное христианство. Одновременно с верой было усвоено богатейшее культурное наследие античности, а также идеи и практика государственного строительства, столь необходимые для цементирования огромных территорий и многочисленных народов, обитавших на них. Принятие христианства, а также всего комплекса сопровождающих его социальных норм, можно интерпретировать не только как религиозную, но и как самую  раннюю социальную, политическую, культурную модернизацию на территории российского государства.

Русь, получая крещение из Византии, присоединялась к величественному «материку» православного христианства. Империя ромеев являла собой символ богатства и мощи, пример не характерного для той эпохи прочного государственного образования с сильной централизованной властью, организованной бюрократической машиной и армией.Византия, как писал Дж. Тойнби, … «опережала западное христианство на семь или восемь столетий, ибо ни одно государство на Западе не могло сравниться с Восточной Римской империей вплоть до XV-XVI вв…»[6,c.319].  Ж. Ле Гофф указывал, что для обитателей средневекового Запада богатство Византии представляло собой мифологизированный абсолют: «Даже для тех людей Запада, которые не созерцали ее чудес, Византия была в средние века источником почти всех богатств», [2,c.135]в том числе духовных–  «свет идет с Востока».

Динамичное развитие Древней Руси было прервано татаро-монгольским нашествием, последовавшим затем  двухсотлетним чужеземным игом. Памятью об исторической трагедии   остались   заимствования из лексики и быта степных завоевателей, знакомство с  системой  проведения переписей. Но главным «приобретением» осталась традиция властного деспотизма, тот «внутренний Восток», который  не раз еще зловеще оживет в трагической истории России.  Освободившись от захватчиков, растущая Московия  поглотит в скором времени остатки распавшейся Орды, включив в свой состав многие этнические группы бывших завоевателей.

Специфика геополитического положения Руси детерминирует «пограничность» ее культуры, или же, используя терминологию Н. Бердяева, – «внеграничность». Цивилизационное «пограничье» формирует два, во многом противоположных вектора развития. Типичным является тренд жесткой оппозиции, обороны или завоевания, когда  осуществляют колонизацию с применением силового давления, как правило, военного, жестко подавляя и ограничивая самобытность завоеванных народов. Этот сценарий реализован в разнообразных исторических прецедентах, таких как испанская конкиста в Новом Свете, как завоевание колониальных владений ведущими европейскими странами и т.п. Другой вариант встречается  реже – это тактика ненасильственного взаимодействия, построенная на синтезе и конвергенции, на приятии или заимствовании тех или иных элементов жизненного уклада. Как отмечают исследователи, «в отличие от западноевропейской колонизации, связанной с явлениями жесткой аккультурации покоряемых народов, русская колонизация осуществлялась ненасильственными методами… Это способствовало формированию терпимого, толерантного отношения к чужим религиям и культурам, обычаям и традициям, что диктовало выработку повышенной пластичности,мобильности культурно-адаптационных механизмов русской цивилизации…»[4, c. 430-431].

Веротерпимость Московии привлекала «религиозных эмигрантов»–  сюда переселялись православные сербы, греки и болгары, литовцы- протестанты и язычники-татары, исход которых из Золотой орды начался с принятия там  ислама в качестве новой официальной религии. Мигранты могли поступить на службу, получить землю,сделать карьеру, причем  переход в православие открывал возможности  значительного карьерного роста.«Средневековая Русь не страдала болезнью национальной замкнутости и национальной исключительности» [5, c.11].  Она   не пребывала в изоляции, как и в предыдущий  период своей истории. Д.С. Лихачев говорил в этой связи об отсутствии в древнерусской культуре четких национальных границ, об  общности культурного развития славянского региона — русских, украинцев, белорусов, болгар, сербов, румын[3, c. 6]. У  восточных и южных славян фиксировалось  наличие «культуры–посредницы», общей дляSlaviaorthodoxa.С расширением османских завоеваний в Малой Азии и на Балканах, однако,  положение кардинально меняется: Россия остается единственным крупным православным государством. XVI век с полным основанием назван «веком русского одиночества»  (А. Панченко).

Падение Византии совпало с возвышением Москвы – она превращается в центр Московской Руси, собирающий вокруг себя земли. Поэтому идея «Третьего Рима»  стала естественной в данных исторических условиях. «Русские не были узурпаторами, бросающими вызов живым владельцам титула. Они остались единственными наследниками… Русский народ оказался последним оплотом православной веры. Таким образом он унаследовал права и обязанности Римской империи»[6, c. 496].Унаследовав права, Россия одновременно унаследовала и сложное, двойственное  отношение Запада к восточным христианам: «брат мой — враг мой». Византиец считался раскольником, вероотступником, а  после окончательного   разделения конфессий  — еретиком.  Негативное, уничижительное отношение к «соперникам по вере»  перейдет  на  Россию, надолго определив модус ее восприятия на Западе.

Помимо беженцев, Москва принимала и разнообразных специалистов-профессионалов: военных (составлявших костяк полков иноземного строя), врачей, архитекторов и строителей – гуманитарная миграция  дополнялась  трудовой. Возрастал поток иноземцев, образовывалисьанклавы с компактным проживание иностранцев – слободы купцов и служилых людей.Они возникали во многих городах, в отдельных случаях – в результате действий правительства, которое отводило иммигрантам специальные места, или определенным образом расселяло пленных иностранцев.  В Москве существовала Немецкая слобода, где проживали выходцы с Запада: немцы, голландцы, англичане и др.;  поляки позднее селились в районе Мещанских улиц.

В царствование Ивана  Грозного отчетливо проявилась ксенофобия, поддерживаемая властью,  в том числе православной церковью, считавшей греховным общение как с западными христианами, так и с «неверными». Тенденции ксенофобии особенно усилились в период Смуты и польско-шведской интервенции. И в тоже время иностранцы пользовались определенными привилегиями – в оплате, в правах. С  окончанием  Смуты возникает большая польская община, учащаются контакты, возрастает  интерес ко всему иностранному: к иностранной прессе, к политике, искусству, к оформлению жилища, пище и одежде, к развлечениям.

Начавшуюся секуляризацию продолжили петровские реформы, коренным образом преобразовавшие быт и мировосприятие правящего класса. «Вестернизация», осуществленная азиатскими методами, это есть властно и деспотично, жестко ориентировала дворянство и городские слои на европейские нормы, сначала на немецко-голландскую модель, а с середины XVIII в. на французскую. Ассамблеи и европейское платье, пища и развлечения, светский этикет и новый календарь — трансформация дворянского быта была кардинальной. Петровская модернизация  выполнила определенную задачу – новые нормы и правила поведения, ценностные установки, при всей их  чужеродности, постепенно усваивались русским обществом. Дворянская среда ассимилирует западную культуру, воспринимая инновации как в культуре повседневного обихода, так и в духовно-интеллектуальной  сфере  –  в  искусстве, философии, литературе.

Петровская модернизация дала пример глобальной трансформации, она затронула экономику и военное дело, административную систему и образование. Появляется новый «язык культуры» (Д. С. Лихачев). В последующем  возникнет  странная  ситуация, когда правящий класснастолько отдалится  от  основной массы народа, станет настолько космополитичен,  что  на  его представителя будут смотреть  как на «случайно  родившегося в России француза». Как писал В. О. Ключевский, «…петровский артиллерист и навигатор через несколько времени превратился в елизаветинского петиметра, а петиметр при Екатерине II превратился в свою очередь в homedeletters (литератора), который к концу века сделался вольнодумцем, масоном либо вольтерьянцем; и тот высший слой дворянства, прошедший указанные моменты развития в течении ХVIII в.,  и должен  был после Екатерины руководить обществом…» [1, c. 167].

Руководящая элита теряла свою национальную идентичность–  аристократические круги повсюду в Европе, как правило, космополитичны.  В отечественном варианте кардинальным изменениям подверглась не только модель «внешней» культуры, но и  глубинные лингвистические основы, определяющие ментальность. Была взята ориентация на замену русского языка  иностранными, сначала  немецким и голландским, а потом  французским: обучение французскому языку станет нормативным для дворян, а в следующем столетии  для определенной части купечества, чиновников,  интеллигенции.           Французская «супрематия  манер, мод и удовольствий» надолго утвердится в России.  Чистота французской речи  станет   визитной карточкой, характеризующей  субъекта, так  же  как и «смесь французского с нижегородским».

Абсолютная гегемония  французской культуры будет поколеблена в эпоху Александра I, в период, когда страна пережила наполеоновское нашествие.  У поколения, сменившего екатерининских вольнодумцев, сформировалось иное мировосприятие: «веселая космополитическая сентиментальность отцов превратилась теперь в детях в патриотическую скорбь», писал об этой важной перемене О. В. Ключевский. «Отцы были русскими, которым страстно хотелось стать французами; сыновья были по воспитанию французами, которым страстно   хотелось стать русскими»[1, c. 228].Отечественная война, вызванный ею патриотический подъем знаменовали собой важную веху в развитии национального самосознания. В последующем эти явления нашли свое  выражение в исторической тематике, в интересе к отечественной истории –  к ней обращаются композиторы и поэты, писатели и драматурги. Активизируется изучение фольклора, осмысливается феномен «народности».

На Вызов, предложенной нашей национальной культуре в виде давления чужой иноязычной системы, был дан мощный Ответ русской самобытности, составивший золотой фонд русской культуры,  поставивший  произведения  отечественной  литературы и искусства в один ряд с величайшими достижениями других национальных культур. Этот Ответ шел «снизу», из кругов светской (дворянской) интеллигенции, ответом же властей явилась теория «официальной народности», в которой самодержавная Россия противопоставлялась Западу,  зараженному идеями либерализма. Практическая реализация  идеологемы «самодержавие, православие, народность»,по сути дела, вновь закрывала  границы, возвращая к допетровским временам.          «Народность» в таком контексте рассматривалась  в качестве оплота политической и социальной стабильности в обществе, создавая идеологическое прикрытие для усиления «охранительных» функций государства. С другой стороны, она  трактовалась как стилизация, подобная кокошникам, используемым в качестве  придворной униформы.

ХIХ в. заканчивается в атмосфере общественного подъема, духовного ренессанса, получившего название «серебряного века». Взлет творческих достижений, развитие русской религиозной философии происходит одновременно с широким распространением марксизма, прививающим его сторонникам интернационалистское мировоззрение. На рубеже столетий в воздухе витает напряженное ожидание, предчувствие глобальных перемен, «чаяние новых катастроф» (Е. Ю. Кузьмина-Караваева). Эпохальные катаклизмы первой мировой войны, Октябрьской революции преобразовалисоциальную систему, разрушили «мир насилья» и, казалось бы, навсегда похоронили  «старую» культуру. Коммунистическая ортодоксия, выполняя функции универсальной идеологемы общества, определяла цели и горизонты цивилизационного развития.  Возрождая мессианский призрак универсалистского государства, революционная теория поднимала  на щит идеи пролетарского интернационализма. Москва снова становилась «Третьим Римом», начертавшим  на своих знаменах новый секуляризированный вариант вселенской доктрины.

За время своего более чем полувекового господства, однако, коммунистическая теория претерпела известную эволюцию: происходил постепенный отход от воинствующего космополитизма, в годы Великой Отечественной войны вернулась память о героических подвигах предков,получили свои права советский патриотизм, любовь к Отечеству.  Идеи пролетарского интернационализма обрели новую жизнь в освобождении от фашизма европейских народов.Марксистская идеология парадоксальным образом соединялась с историей российского государства, выполняя важнейшую функцию консолидации советского общества. Во многом именно  ей обязана своим возникновением уникальная общность  – советский народ, объединенный на основе  совместного проживания в рамках единого государства.

Дважды на протяжении прошедшего столетия был преобразован идентификационный комплекс, государство разрушалось и воссоздавалось заново.Однако ценности, определившие  лицо русской культуры, оставались неизменными,  обеспечивая жизнестойкость и уникальность «русского мира».Тысячелетний опыт совместного существования приучил к близкому соседству, дал навыки адаптации, сформировал коллективистские установки. Они являются традиционными, «родовыми», исторически наследуемыми качествами, сохранявшимися при всех эпохальных катаклизмах. Именно этим, а также –  мощью исторического  основания, полиэтничностью генофонда можно  объяснить  феноменальные способности к возрождению. И в этом плане Россия обладает уникальным наследием,  неким алгоритмом,  опытом культурного диалога,  который  может быть задействован в решении национальных проблем.


Литература:

  1. Ключевский О.В. Курс русской истории: в 9 тт. М. : Мысль, 1987-1990. Т.V. С.167.
  2. Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. М.: Издательская группа Прогресс, Прогресс-Академия, 1992. С. 135.
  3. Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы.  М. : Наука, 1979. С. 6.
  4. Очерки по истории мировой культуры / Ред. Т. Ф. Кузнецова. М. : Языки русской культуры,  1997. С. 430-431.
  5. Панченко А.М. Русская культура в канун Петровских реформ. Ленинград: Наука, 1984. С. 11.
  6. Тойнби А. Дж. Постижение истории. М. : Прогресс, 1991. С. 496.

 

 

 
Нравится Нравится  
Из сборников конференции Россия и Запад:

Школа юного регионоведа


Основная информация
Запись в школу:

Заполните форму по ссылке - запись
E-mail: regionoved2005@yandex.ru
https://vk.com/public149054681


Выпуски журнала "Россия и Запад: диалог культур"

№ 1, 2012 г.  
№ 2, 2013 г.  
№ 3, 2013 г.  
№ 4, 2013 г.  
№ 5, 2014 г.  
№ 6, 2014 г.  
№ 7, 2014 г.  
№ 8, 2015 г.  
№ 9, 2015 г.  
№ 10, 2016 г.  
№ 11, 2016 г.  
№ 12, 2016 г.  
  № 13, 2016 г.  
№ 14, 2017 г.  
 
№ 15, 2017 г.