Главная Журнал «Россия и Запад: диалог культур» Главная Рубрики Актуальные проблемы регионоведения Елистратов В.С. «Регионоведение как неоромантизм: в поисках этнохронотопа»

Елистратов В.С. «Регионоведение как неоромантизм: в поисках этнохронотопа»

Елистратов Владимир Станиславович

д.ф.н, профессор
кафедры лексикографии
и теории перевода
факультета иностранных языков
и регионоведения
МГУ имени М.В.Ломоносова


Регионоведение как неоромантизм: в поисках этнохронотопа

В статье предпринята попытка определить место регионоведения в истории наук. Регионоведение определено как «неоромантизм» XXI века, выделены его ключевые понятия и их соотношения через взаимодействие системы параметров.

Ключевые слова: регионоведение, неоромантизм, этнос, хронос, топос, этнохронотоп.


Area Studies as Neoromanticism: In Search of Etnocronotop

The article attempts to place area studies in the history of sciences. Area studies are defined as a «neoromanticism» of XXI age. Its key concepts and their correlation is marked through the system of parameters.

Keywords: area studies, neoromanticism, etnos, cronos, topos, etnocronotop.


В XIX–ХХ вв. гуманитарное и «окологуманитарное» знание при всем его подчас сбивающем с толку разнообразии развивалось в двух конкурирующих и, следовательно, взаимообогащающих направлениях.

Первое (условно) – «антропологическое» [1], т.е. собственно гуманитарное, ориентированное на человека. А человек – «существо неточное», можно даже сказать, принципиально неточное, неуловимое; гармония, не поверяемая алгеброй, homo inexactus (хотя мы понимаем, что это определение семантически не вполне корректно с точки зрения латыни и романских языков).

Мы видим, что большинство ключевых гуманитарных терминов принципиально многозначны: «культура», «слово» и т.д. «Научные бренды», то и дело запускаемые в обиход, тоже весьма туманны: «дискурс», «концепт»», «карнавальность», «архетип», «ментальность» и т.п. «Раньше в сердцах поэтов пели соловьи, а теперь поют концепты», – писал О. Мандельштам. Концепции, облаченные в слова, в терминологию, близкую к поэтическому языку, добавим мы.

Наверное, именно из-за этого «комплекса неточности» гуманитарные науки то и дело активно начинают изучать что-нибудь «точное». Многие называют такой подход «сциентическим», неокантианцы обозначали его как «номотетический», некоторые просто отождествляют данное явление со структурализмом, господствовавшим в ХХ в.

В этот «гуманитарный дискурс» врываются всевозможные «алгоритмы», «системно-полевые отношения» и прочие «сциентические гости». Иногда «сциентизм» доходит до, мягко говоря, ригорических крайностей (известен случай, когда слово «взаимозависимость» было предложено заменить на «интердепенденцию»), иногда же все эти «интердепенденции» несколько даже рассеивают гуманитарный туман и приводят гуманитариев в чувство.

К концу ХХ в., в последней его четверти, обозначилась, как мы знаем, еще одна тенденция, которая вошла в историю под названием «постструктурализм», или «деконструктивизм». Суть ее заключается в полном и принципиальном отказе от какой бы то ни было глобальной структуры. Человек – жертва структур, убивших его (М.П. Фуко и др.). Главенствовали в данном направлении, конечно, французы, которые, вероятно, были настолько потрясены своим 1968 годом, что решили: «всё кончено» и занялись деконструктивистскими «играми со структурами», вернее, с «обломками структур», т.е. «текстами» (Ж. Деррида, Ж. Делёз и проч.).

Таким образом, гуманитарные науки сейчас словно бы «зажаты» с двух сторон: с одной стороны – «воинствующим сциентизмом», с другой – «воинствующим деконструктивизмом-постструктурализмом».

Нечто аналогичное происходило в XVII–XVIII вв. В XVII в. картезианство и «сциентизм классицизма» противостояли «деконструктиву барокко» (маньеризм, концептизм и т.п.). В XVIII в. «структурализм рационализма» столкнулся с доктриной «естественного человека», руссоизма. К концу XVIII в. зажатая между жерновами, условно говоря, «логики» и «хаоса», гуманитарная сфера «выдавливала из себя» романтизм, который (рискнем вызвать гнев многих историков науки) и стал ее «семенем» в XIX–XX вв.

О романтизме написано много (даже слишком). Не пытаясь спорить с «романтизмоведением», отметим лишь то, что считаем нужным. Именно в «лоне» романтизма гуманитариями того времени были произнесены те слова и словосочетания, которые впоследствии стали ключевыми для двух веков, несмотря на все дальнейшие «метания» наук о человеке.

Уже к середине XIX в. на гуманитарную сферу буквально «обрушилось» влияние естественных наук с их дарвинизмом и прочими открытиями, а в ХХ в., как уже было отмечено, – точных. Периодически гуманитарии впадали в некое подобие коллапса или комы, но тут же возрождались и шли дальше. Сейчас мы снова близки к коллапсу, несмотря на внешнее «цветение», однако это предмет отдельной дискуссии.

В чем же основная заслуга романтиков? Они окончательно и бесповоротно ввели в обиход науки два, как бы мы сейчас сказали, концепта: концепт истории и концепт народа, иными словами – времени и духа. Конечно, речь об этом шла и до романтиков (М. Монтень, Дж. Вико и др.), но именно они сделали данные концепты доминантами, словно бы населив Землю духами народов, которые живут во времени и которых надо и даже неизбежно необходимо изучать. Романтики увидели, что эти духи, в общем-то, смертны, сформулировали основную единицу истории – народ (со своим духом), напоминающую «фонему» у лингвистов, заметили некоторые сходства и различия в жизни этих духов и т.д. Романтики, собственно, сделали историю Земли живой и интересной. А дальше начались споры: едины ли судьбы духов-народов, способны ли народы понять друг друга и проч. Мы до сих пор обсуждаем эти проблемы, например, на конференциях из цикла «Россия и Запад: диалог культур», рассуждаем о национальном менталитете, стереотипах восприятия одного народа другим.

Романтики нащупали точки соприкосновения между метафизикой и диалектикой. Народ – это как бы метафизика в диалектике истории, а может, и наоборот: история метафизична, а народы в ней – некие «диалектические реки». Словом, в рамках данных концептов возникло множество тем для обсуждения. Появилась база для диалога между «сциентическим» и «антропологическим» началами, «материализмом» и «идеализмом», «синхронией» и «диахронией», «Инь» и «Ян».

Романтизм был, в частности, следствием завершения эпохи Великих географических открытий. Для гуманитарных наук «открытием» в конечном счете стали народы и их история, а не сами пространства земли.

Наиболее «романтически настроенными» оказались те народы, которые изначально хотели осознать как нечто целое, как Дух в первую очередь самих себя. Известный факт: романтики-немцы впервые проартикулировали словосочетание «германская нация» устами Вальтера фон дер Фогельвейде более 700 лет назад (для сравнения: французы с их гораздо менее мощным романтизмом произнесли выражение «французский народ» устами кардинала Ришелье на несколько веков позже).

Итак, романтизм дал то направление развитию гуманитарного знания, которое постоянно апеллирует к некой надличностной духовной антропосферной единице (народу) и ко времени, истории. Народ – это как бы «гений хроноса», «главный гений XIX–XX вв.» (не считая, конечно, самого человека, который, тем не менее, стремится найти свою идентичность в первую очередь в национальной культуре).

XIX–XX вв. стали временем уже не географических открытий, а массового духовного освоения пространства Земли. Можно беспрепятственно ездить (плавать, летать) по планете: смотреть, слушать, «нюхать», «трогать» и т.д., чем и занимаются миллионы людей. Коллективный духовный опыт такого освоения в начале XXI в. достиг той «критической массы», когда количество медленно, но неуклонно начинает переходить в качество.

Последнее заключается в том, что к двум «героям» предыдущей эпохи (духу и времени) присоединился третий, приобретающий все более отчетливые очертания, – место, или регион. Выясняется, что народы «приходят и уходят», как и времена, а местa остаются, сохраняя свои мистические духовные константы. «Народ» – это все-таки некая «переменная», гений, но все же изменяющийся и даже исчезающий, растворяющийся в хроносе. Однако существует еще и «гений топоса», который является, скорее, константой, чем переменной, хотя доказать это опытным (позитивистским) или логическим путем нелегко.

Можно, конечно, сослаться на римскую традицию с ее «гением места» (genius loci), но в той же мере интересны традиции японская (где синтоизм в конечном счете – тот же культ миллионов «гениев места»), мордовская (где каждый пенек в лесу – genius loci) и сотни других. В целом есть все основания утверждать, что древние чтили своих «гениев места» («лары», «пенаты» и т.п.), а сегодня, в XXI в., когда мы столько знаем о разных «гениях топоса» Земли, остро встает вопрос об их типологии, сравнительном анализе и многом другом.

В гуманитарном знании образовался своего рода «антропосферный треугольник»[2]: топос, хронос и этнос. В совершенно неоромантическом духе[3] мы можем говорить о некоем «гении топоса», «гении хроноса» и «гении этноса», иными словами – о духе места, духе истории и духе народа. При переводе антропологически-романтических формулировок на «сциентические рельсы» появляется возможность рассматривать параметры топоса, параметры хроноса и параметры этноса, т.е. речь идет о регионоведении, истории и этнологии (в максимально широком смысле этого термина). «Антропосферный треугольник» дает нам наглядную систему векторов влияния его «вершин» друг на друга:

схема Елистратов




Поскольку у каждого из трех элементов есть своя параметрическая шкала, система векторов значительно усложняется. Например, топос-регион имеет такой параметр, как ландшафт, этнос – «занятие» (земледелие, скотоводство и т.д., хотя этот же параметр можно рассматривать и как исторически-стадиальный). В истории мы знаем и примеры влияния ландшафта на занятия этноса, и обратные примеры, но это относительно простой случай.

Значительно сложнее проблема общей системы параметров. Так, есть колоссальное количество вариантов стадиальных параметров хроноса: это и различные типологии цивилизаций (например, разделение их на «речные», «морские», «океанические», предложенное Л.И. Мечниковым), и марксистские формации, и типологии по культурологическим параметрам (те же «классицизм», «романтизм» и проч.) и т.д.

Многие параметры вряд ли могут быть однозначно отнесены только к одному из составляющих треугольника. Это, например, религия, которая возникает в недрах этноса, а затем, видоизменяясь в своих «хронотопах» (в данном случае термин М.М. Бахтина употреблен в ином значении), может развиваться самым причудливым образом. Скажем, иранский шиитский ислам своим духом явно восходит к зороастрийскому субстрату. Кстати, типологически в антропосферном смысле к религии близок язык, судьбы языков международного общения и мировых религий в чем-то неуловимо схожи. Таким образом, возможно, необходимо оговорить систему неких архипараметров, или, условно, «блуждающих параметров».

Регионоведение в первую очередь интересуется «этнотопами», «хронотопами» и в конечном счете – «этнохронотопами», т.е. теми способами параметрических векторов, которые всегда неразрывно связаны с топосом. Так, историки в XIX–XX вв. преимущественно исследовали «этнохронное измерение». Изменения территорий государств в результате войн и прочие «архитопосные» антропосферные трансформации, конечно, фиксировали, но изучали совершенно, можно сказать, механически, как правило, без учета «гения топоса». Что может быть «мертвей» с точки зрения «гения места», чем учебная контурная карта по истории? Вместе с тем по сути своей такая карта – самая что ни на есть живая мистика, совершенно завораживающий своим многомерным содержанием «этнохронотопный иероглиф».

Однако «гений топоса» постоянно выпадал из исследований. Будем надеяться, что в дальнейшем благодаря усилиям регионоведов данный феномен будет достаточно полно и адекватно освещен в отечественной науке.


Список литературы:

  1. Елистратов В.С. Регионоведение: «ищите термин»! // Актуальные проблемы регионоведения: Работы преподавателей факультета иностранных языков МГУ им. М.В. Ломоносова. Вып. 1. М.: Изд-во МГУ, 2004. С. 5–14.
  2. Тер-Минасова С.Г. Война и мир языков и культур. М: Слово, 2008.
  3. Тер-Минасова С.Г. Язык и межкультурная коммуникация. М: Изд-во МГУ, 2008.





[1] Впервые «антропологический принцип» сформулировал Л. Фейербах, но в его философии он имеет иное содержание: «человек» становится у Л. Фейербаха антитезой «духа», «идеи», т.е. центральных понятий философии Г.В.Ф. Гегеля. В ХХ в. «антропологизм» чаще понимали как главный принцип гуманитарных наук, в отличие от точных и естественных. Антропологическое направление (антропологический метод) можно назвать (может быть, более строго и точно) «идиографическим», если пользоваться термином философов-неокантианцев Баденской школы – В. Виндельбанда и Г. Риккерта. Идиографический метод, согласно «баденцам», следует использовать при описании культур, ориентированных на «ценности», аксиологию. Таким образом, этот метод противопоставлен методу номотетическому, применимому в естествознании.

[2] Ср. со знаменитым «семантическим треугольником» в лингвистике.

[3] Слово «неоромантизм» употреблено здесь, разумеется, в метафорическом смысле. Неоромантизм в истории культуры уже был, причем в самых различных исполнениях. Имеется в виду, что перед современными регионоведами и культурологами стоят задачи, типологически родственные тем, которые решали лингвисты-романтики начала XIX в.

 
Нравится Нравится  
Из сборников конференции Россия и Запад:

Школа юного регионоведа


Основная информация
Запись в школу:

Заполните форму по ссылке - запись
E-mail: regionoved2005@yandex.ru
https://vk.com/public149054681


Выпуски журнала "Россия и Запад: диалог культур"

№ 1, 2012 г.  
№ 2, 2013 г.  
№ 3, 2013 г.  
№ 4, 2013 г.  
№ 5, 2014 г.  
№ 6, 2014 г.  
№ 7, 2014 г.  
№ 8, 2015 г.  
№ 9, 2015 г.  
№ 10, 2016 г.  
№ 11, 2016 г.  
№ 12, 2016 г.  
  № 13, 2016 г.  
№ 14, 2017 г.  
 
№ 15, 2017 г.